Роден - Дэвид Вейс

Тут Огюст решил, что с этой мастерской добром не кончится. Он разыскал экипаж для Рене Дюбуа и вернулся домой раздраженный и сердитый. В тот вечер он объявил Розе, что найдет мастерскую получше, чего бы это ни стоило.

V

Через месяц Огюст нашел более подходящую мастерскую на бульваре Монпарнас, около улицы Вожирар.

— Обойдется всего на двадцать франков дороже, — заявил он Розе, очень довольный. — Прямо дворец по сравнению с нашей конюшней. — Дело стало лишь за деньгами на переезд.

С помощью Папы ему удалось одолжить повозку, правда, без лошади — на лошадь денег не хватило. В повозке могли поместиться почти все его пожитки и скульптуры, но кое-что не умещалось, и он обратился за советом к Фантен-Латуру.

Тот немедленно нашел выход из положения.

— Мы поможем тебе переехать. Мы все — Ренуар, Далу, Моне, Легро и Дега.

— Дега и Моне? Да они не согласятся пачкать руки, — сказал Огюст.

— Нет, согласятся. По крайней мере Дега. Это будет для него случаем покритиковать тебя. И к тому же ты ему нравишься, Огюст, хотя он иногда и держится с тобой свысока.

В утро переезда друзья явились все, каждый поодиночке, но влекомые общим чувством любопытства, — Огюст был очень скрытным, когда дело касалось личной жизни и работы.

Они были весьма удивлены, обнаружив, что мастерская почти пуста, за исключением нескольких скульптур и личных вещей Огюста, а они прослышали, что с ним живет некая мадемуазель, причем не уличная девица, а приличная девушка из деревни. Но Огюст заранее отослал Розу вместе с вещами к родителям под предлогом, что переезд ей не по силам. В действительности же потому, что не хотел, чтобы друзья совали нос в его личную жизнь, и не желал выслушивать их шуток и насмешек.

Как бы то ни было, он был благодарен художникам за то, что они пришли. Фантен с его ровно подстриженной ван-дейковской бородкой — предметом его особых забот — и большим носом; Ренуар с его светло-рыжими усами; Далу с изможденным резким лицом; и Легро, у него такая гордо посаженная голова, что так и просится ее вылепить; Моне с его квадратным бородатым лицом и белозубой улыбкой; и Дега, он как обычно плелся в хвосте, прикидываясь сторонним наблюдателем, длинный нос и большие глаза выделялись на его лице, украшенном усами и обрамленном аккуратно подстриженной острой бородкой, — прямо как на картинах его любимого мэтра Энгра.

За последнее время Огюст сделал еще несколько небольших скульптур, и все задержались, рассматривая их, прежде чем грузить на повозку.

— Ты немало поработал, Роден. А все молчишь, — заметил Фантен.

— А какой толк от разговоров? От этого работа не становится лучше, — ответил Огюст.

Фантен рассмеялся:

— Ты такой же скрытный, как и наш друг из Экса, Поль Сезанн. И такой же упрямый. Стоит кому-нибудь вступить в спор с Сезанном, как тот сразу пускается наутек.

— Не всегда, — сказал Ренуар, — Сезанн требует, чтобы организовали еще один «Салон отверженных».

— Все потому, что Салон его отверг, — сказал Фантен. — Но теперь-то никто из вас не станет его поддерживать, раз вас приняли в Салон.

— Меня не приняли, — сказал Огюст.

— Наш великий и знаменитый Салон художников и скульпторов Франции, — саркастически заметил Дега. — Я вам всегда говорил, что мы придаем ему слишком важное значение. Большинство художников попадает туда благодаря протекции своих учителей, которые являются членами Академии и голосуют в их поддержку. Или они еще более бесчестны и ведут торговлю со своими коллегами на таком условии: «Я проголосую за вашего ученика, если вы проголосуете за моего». И так сто раз в год. Как можем мы серьезно относиться к тому разврату, который царит в живописи и скульптуре?

Фантен увидел «Вакханку» и сказал:

— Держу пари, что Роден серьезно относится к Салону. Это ведь твое произведение, не правда ли, Роден?

— Да, — подтвердил Огюст.

— Внушительно, — сказал Фантен. — Для Салона?

— Возможно, — ответил Огюст.

Внимательно рассматривая «Вакханку», Далу заметил:

— Уж не надеешься ли ты продать ее, Роден? Кого она изображает?

— Мадонну, — предположил Фантен. — Или, может, Диану?

— Нет, что ты, — сказал Далу, — она слишком…

— Чувственная, разнузданная, — докончил Ренуар. — Посмотри только на эти острые груди, на эти напряженные жаждущие бедра. Они говорят сами за себя.

— Держитесь подальше, — посоветовал Далу. — А то она еще набросится на вас.

Огюсту хотелось куда-нибудь спрятаться.

— Это вакханка, — пояснил он.

— Вакханка? — недоверчиво переспросил Далу.

— Вакханка-Афродита, — сказал Ренуар. — Жизнь так и бьет в ней ключом. Что ни говорите, а в ней чувствуется радость бытия.

— Она непристойна, — сказал Далу.

Ренуар ответил:

— Ну а тебе-то что? Она ведь не твоя любовница.

— Я не о том, — сказал Далу. — Она слишком громоздка, слишком необузданна.

Огюст разозлился:

— Мне осточертели эти глупенькие Венеры в стиле Буше, Дианы в стиле Гудона. Гудон создал хорошие портретные бюсты, но его Дианы безжизненны. И почему обнаженная натура должна быть всегда красивой? Почему я не могу сделать вакханку страстной, а не просто глупой и невыразительной?

— Эту вещь Салон никогда не примет, — заметил Далу.

— О единственный и неповторимый Салон, — отозвался Огюст. — Если бы только можно было продавать свои вещи где-нибудь еще.

Ренуар прикоснулся к «Вакханке» и сказал:

— Если вам хочется потрогать или погладить статую или женщину на картине, значит, она живая.

— Но где же приличия? — воскликнул Далу.

Ренуар улыбнулся и ответил:

— Господи, Далу, да какое это имеет значение? У тебя что, шоры на глазах? Разве ты не умеешь чувствовать? — Он красноречивым жестом указал на «Вакханку». — Человек, который так умеет передавать форму бедер и грудей, наверняка наделен талантом. А ты все видишь шиворот-навыворот.

— Я вижу то, что мне следует видеть, — ответил Далу. — Я предпочитаю, чтобы в моих работах было больше вкуса.

Ренуар возмутился:

— Да разве скульптура чего стоит, если к ней не хочется прикоснуться? Особенно если это статуя обнаженной женщины. А ты предпочитаешь напыщенные пародии на античность. Ты решил стать модным скульптором, делать портреты светских красавиц и прилизанные ню, словом, как сказал Дега, заниматься скульптурным блудом. Чтобы носить шелковый цилиндр и пальто на меху, разгуливать с тросточкой и в желтых перчатках, а на всех нас, кому меньше повезло, смотреть с презрением.

— Салон принял мою работу, — гордо заявил Далу.

— Вот именно, — сказал Ренуар. — Твое самолюбование не имеет предела.

Далу побледнел. Казалось, Далу сейчас бросится на Ренуара. Но вместо