Личины сексуальности - Палья Камилла

до феминистских 1970-х годов в исследовательской литературе редко встречаются замечания, подобные высказыванию А. С. Брэдли: «Много неприятных слов можно сказать о Клеопатре; и чем больше сказано о ней неприятных слов, тем более чудесной она кажется»²⁴. Сомнительно, но говорят, будто некий викторианский театрал, выходя с представления «Антония и Клеопатры», заметил: «Как это непохоже на семейную жизнь нашей дорогой королевы». С тех пор произошел колоссальный сдвиг в представлениях о женской сексуальности, сыгравший в пользу Клеопатры. Викторианцы восхищались Корделией, единственной честной дочерью короля Лира, этим безгрешным воплощением совершенной женственности. Мне, вероятно так же ограниченной своей эпохой, как и они, Корделия кажется пресной простофилей, лицемеркой и ханжой. Проблема истолкования образа Клеопатры преследует даже самых искренних ее сторонников. Крайности ее темперамента не так-то просто вынести. Используя мою терминологию, ее можно определить как такого шекспировского андрогина, которого вообще никто не контролирует и не может контролировать. Это преображающийся Меркурий, не признающий иного закона, кроме своего собственного. Поэтому ей не дано пережить конец своей пьесы.

Спенсер превращает суровую английскую королеву-дев-ственницу в милейшую Диану. Шекспир — в Венеру цвета умбры. «Антоний и Клеопатра» — барочная «Венера и Марс», разрыв в строгой боттичеллиевской линии Спенсера. Шекспир повторяет психологическую диалектику оформленности и разрушения «Королевы фей», но переворачивает ее значения. Аполлонический социальный порядок снова сражается с дионисийской энергией и побеждает ее. Но в отличие от Спенсера, все симпатии и все воображение Шекспира целиком и полностью на стороне дионисийцев с их крайностями. Как мы видели, традиционная личина республиканского Рима была жестко неподвижна. Действие «Антония и Клеопатры» разыгрывается в период великих исторических изменений — империя приходит на смену республике, начинается эра мира между народами, создаются условия для распространения христианства. В один миг устаревают прежние мужские римские добродетели. В пьесе Шекспира один лишь Антоний, самый сексуально неустойчивый герой, превозносит мужское начало. Его презрение к Октавию Цезарю, политику, отказывающемуся схватиться с ним врукопашную, даже нам кажется анахроничным, а сам вызов в силу очевидной нелепости отклоняется грубоватым Энобарбом — единственным римлянином, чья грубоватая манера говорить еще не сглажена в духе бойкой дипломатии нарождающейся империи.

В «Антонии и Клеопатре» Рим сохраняет верность консервативной республиканской психологии. Римская личность строго определена, храня ограничения ego. При известии о смерти Антония Цезарь заявляет: «Обвал такого тела был бы громче... / Антониева смерть не что-нибудь, — / Полмира заключало это имя»" (V, 1). Он хочет сказать, что известие о таком важном событии должно бы вызвать еще больший шум, подобный удару грома. Но Цезарь еще и представляет таким образом гибель Антония как падение и крушение статуи, колосса. На протяжении всей пьесы римская личность — неподвижная и строгая, как камень. Цезарь определяет идентичность и родство в правовом контексте. Абстрактное и публичное приобретает превосходство над конкретным, эмоциональным и чувственным (III,

6). Римляне постоянно осуждают Антония за отказ от первого в пользу последнего. Как проницательно замечает Вентидий, иерархия римского социального порядка изменениям не подвержена. Голос Рима — холодный принцип реальности в мире политических уловок. С другой стороны, в Египте энергия устремляется в русло самовыражения. Пиры Антония и Клеопатры в Александрии превращаются в бесконечный круг праздников и игр. Энобарб вспоминает выбежавшую на улицу Клеопатру: «При мне ей как-то захватило дух / От сорока шагов» (II, 2). Дионисийцы игривы и демократичны. Царица Клеопатра равнодушна к приличиям. Ее веселость контрастирует с пуританской трезвостью Цезаря. Цезарь держится церемонно. Он преследует одну цель — объединение Средиземноморья под властью Рима. У него нет личной жизни. Он полностью отождествляет личные интересы с общественными. Поэтому он неудержим. Такие мужчины могут стать политическими гениями или чудовищами.

Римское время и римское пространство равно подчинены аполлоническим законам. Цезарь считает время направленным лучом, торжеством Рима, хроникой гражданской истории (V, 1). Клеопатра растворяет время в вечном «сейчас» воображения. Пересказ воспоминаний обладает в Египте такой эмоциональной непосредственностью, что ожившие воспоминания заслоняют происходящие перед глазами события. Римлянина в Риме, Энобарба, описывающего Клеопатру на царском «баркасе», поглощают воспоминания о Египте. Цезарь помнит только о долге и мести. Пространство Рима в пьесе определено образами замкнутости по контрасту с любовью Антония и Клеопатры, создающей «другую твердь и землю» (I, 1). Пространство разрезано на городские кварталы аполлоническими границами греческих демов и участков земли. Римляне говорят об обручах, краях, заборах, стойлах, колоннах, — жесткая речь гражданского строительства и аполлонической сдержанности.

Антоний и Клеопатра не уважают границы. Безрассудна страсть Антония: «Ничтожна страсть, к которой есть мерила». Он «золотом осыпал» даже низость изменника. От ударов сердца Антония рвутся застежки его панциря. Сердце умершей Клеопатры рвется наружу. Цезарь ставит бывшие легионы Антония в авангард — «Антоний первый свой удар обрушит / Сам на себя» (I, 1; IV, 6). Даже архивраг Антония признает трансперсональное распространение его идентичности. В Египте все изобильно, расточительно, по-дионисийски избыточно: «По восьми жареных кабанов к завтраку на двенадцать персон» (II, 2). Цезарь старается подавить и направить в определенное русло поток эмоций и переживаний египетского опыта. Сигналом его победы становится известие о том, что Клеопатра «укрылась в склепе» — заточена его собственной аполлонической волей (V, 1). Подобно тирану Уризену из мифологии Блейка, Цезарь хочет измерить бесстрастной аполлонической мерой бесконечное «разнообразье» (II, 2) Клеопатры.

Римское мировоззрение Цезаря — иссушенный или безжизненный аполлонизм: иерархический порядок и достоинство, интеллектуальная категоричность, резко очерченное унитарное

Я, отделенное от всего сексуального и чувственного. Цезарю покровительствует, как сказал бы Ницше, «Аполлон, основатель государств»²⁵. Мировосприятие Клеопатры — беспорядочное дионисийство: отмена пределов и границ, множественные личины, чревоугодия и возлияния, секс, анархическая энергия, естественная плодовитость. Цезарь и его окружение называют Антония женственным, хотя в обычном смысле слова Антоний более мужествен, чем Цезарь. Мягкий правитель, Цезарь сексуально нейтрален. Перед нами — аполлонический андрогин. Главная сексуальная личина «Королевы фей» Спенсера утратила все свое очарование в дионисийском жанре Шекспира. В «Антонии и Клеопатре» аполлонизм — всего лишь официоз, злобность и заурядность мелких душонок.

Дионисийская множественность Клеопатры богато проиллюстрирована по ходу пьесы. Например, услыхав о женитьбе Антония на Октавии, Клеопатра на протяжении десяти строк пять раз переходит из одной крайности в эмоциях к другой (II, 5). И каждому повороту настроения к Антонию или против от него присущи свой тон, жест и поза исполнения. Критики обычно удивляются: присутствует ли в этой сцене «настоящая» Клеопатра, и если да, то где она? Все ее другие Я должны быть искусными стратагемами. Хуже того — интерес к росту Октавии и цвету ее волос в сочетании