Роден - Дэвид Вейс

Тем временем Пруст изучал «Иоанна Крестителя» и «Бронзовый век» со всех ракурсов. Он сказал:

— Вы поставили их очень удачно. «Иоанн» выглядит здесь особенно монументально.

Фигура «Иоанна Крестителя» стояла поодаль на фоне меньших статуй, от чего казалась больше, чем на самом деле, и еще величавее. Пруст восхитился, обращаясь к Гамбетте:

— Посмотрите, Леон, сбоку он прямо великолепен. Идите-ка сюда, вам нужно взглянуть на «Иоанна» отсюда. Отсюда он выглядит совершенным.

Гамбетта с трудом поднялся и присоединился к Прусту. Гипсовая статуя Иоанна Крестителя возвышалась над ними, как непоколебимый утес. И этот его великолепный шаг, энергичный, удивительный и так верно схваченный. Шаг первооткрывателя и освободителя. «„Иоанн“ будет прекрасной парковой скульптурой», — подумал Гамбетта. И, отрезая себе все пути назад, поспешил сказать:

— Роден, вы получите заказы на «Иоанна» и «Бронзовый век» для Люксембургского сада.

— Я буду вам очень признателен, — обрадовался Огюст.

— Подождите благодарить, посмотрим еще, какую вам предложат цену. Может, и не за что будет благодарить. Никто столь неохотно не тратит деньги на другого, как француз.

— А сколько мне заплатят?

— Помощник Пруста Турке уточнит с вами подробности.

— А как насчет размещения статуй? Вы видите, как это важно.

— Я понимаю, но это уже решит министерство.

Огюст с горечью сказал:

— Скульптора редко спрашивают, как разместить его статуи, а его мнение должно быть решающим. А потом его же и обвиняют. Но ведь именно он — самый суровый критик своих произведений.

Гамбетта вздохнул.

— Все это мне известно, но нельзя забывать и о существовании бюрократических преград.

Огюст не сдержал раздражения:

— А я думал, что Школа изящных искусств, Салон и Институт теперь не подвластны Министерству изящных искусств.

— Мы пытаемся выйти из-под его влияния, — сказал Пруст. — Да не так-то просто. Многие люди не хотят лишиться своего влияния, которым дорожат.

— А как Гийом? — спросил Огюст.

Пруст, ожидавший этого вопроса, не задумываясь, ответил:

— Гийом не будет вмешиваться в размещение статуй, так же как и в вопрос о покупке. Относительно размещения советоваться будут с вами.

— Можете в этом не сомневаться, — сказал Гамбетта, впервые за все время показывая раздражение. — У нас было достаточно трудностей с покупкой ваших статуй, недоставало еще споров, где их ставить.

— А где их поставят? — настаивал Огюст.

— Вероятно, в Люксембургском саду, — сказал Пруст. — Вы ведь не рассчитывали на Лувр?

— Нет, — сказал Огюст. — Но я думал, со мной посоветуются, хотя бы о цене.

— Так оно и будет, — нетерпеливо сказал Гамбетта. — Кто определит истинную цену произведения искусства? Заплатим, сколько сможем.

С минуту казалось, что Огюст отвергает это предложение. Тишина в мастерской становилась гнетущей.

Гамбетта вспыхнул. Стоило ему направиться к двери — и сделке конец. Он был уверен, что Роден, как он ни нуждался и как ни мечтал об этой продаже, не бросится его догонять. Их взгляды встретились: непоколебимый Гамбетты и суровый Родена.

А потом сановник слегка улыбнулся, скульптор тоже, словно каждый остался доволен проявленной силой воли.

Гамбетта спросил:

— Роден, вы уже подумали о дверях для нашего нового Музея декоративных искусств?

Огюст с обидой подумал: стоило ли, вы ведь не обещали ничего определенного, но я думал — и на прогулке, и ложась спать, и за работой, и за едой. Я перечитал Данте и Бодлера, Гюго и Бальзака, и взгляды на человечество Данте и Бодлера мне ближе всего. Но об этом пока молчок.

— Ну, — нетерпеливо повторил Гамбетта. — Думали?

— Да. Немного.

— И что же?

— По силе и размаху они не должны уступать тем великолепным дверям, которые Лоренцо Гиберти сделал для флорентийского баптистерия.

Гамбетта нахмурился, он был недоволен. Огюст с чувством добавил:

— Микеланджело сказал: эти двери столь прекрасны, что украсили бы вход в рай.

— Я разделяю всеобщее восхищение Микеланджело, — сказал Гамбетта. — Ведь мои родители были итальянцами. Но мы не хотим останавливаться на религиозном сюжете. Я и так лишился друзей, настаивая на отделении церкви от государства. Выскажись я теперь за монументальную скульптуру на религиозную тему, потеряю и остальных.

— Другими словами, вы не хотите райских врат?

— А кто о них заботится? Разве мы, представители Третьей республики, действительно отдаем все свои силы на благо человека? Укрепляем братство людей? Защищаем права человека? К чему мы ближе — к аду или к раю, Роден?

— К аду, — мрачно, с расстановкой произнес Роден.

— Но это не библейский ад, — сказал Гамбетта, — это ад нашего собственного изобретения. Мы все еще страдаем от разложения и упадка, унаследованных от Второй империи. Мы, граждане Третьей республики, пребываем в бессилии и не разделаемся с ним, пока не вернем себе Эльзас и Лотарингию. Эту нашу via dolorosa^[71].

— Наш позор и наш крест, — добавил Огюст.

— Вот именно, — сказал Гамбетта, взволнованный собственной речью. — Ничего удивительного, что нас одолевают сомнения, мы пережили трагические времена. Они останутся в истории как времена неуверенности и колебаний во всем. Речь идет не о победе добра над злом, а о выборе меньшего из двух зол. Религия ставится под сомнение, политика — удел циников, наука не смогла указать нам средства спасения от всех бед. Неужели человек потерпел поражение?

Пруст помрачнел, и Огюст тоже не знал, что сказать. Неожиданный пессимизм Гамбетты потряс его, однако он не мог отрицать справедливости его слов.

Гамбетта с усмешкой продолжал:

— Республика пятится назад. Мы живем в республике, созданной роялистами, которые негодуют, что мы, республиканцы, пытаемся ею управлять. Это плохая республика, где отдают предпочтение имперским традициям, и теперь, когда они отошли в прошлое, их начинают превозносить. Каждый француз-патриот верит, что Наполеон не потерпел поражения, а что Наполеона предали. Мы греемся в лучах наполеоновских побед и забываем о его поражениях. Мы хотели бы обладать его необъятной империей, но в нашей истории было несколько кровопролитных революций, низвергавших наши собственные империи. Мы провозглашаем все добродетели, а на деле предаемся почти всем грехам.

— И вы хотите создать двери, которые бы отразили эти грехи? — спросил Огюст.

— Которые отразили бы наши собственные грехи, — убежденно сказал Гамбетта. — Нашу похоть, нашу суетность, все семь смертных грехов. Вы читали Бодлера?

— Много раз.

— Думали ли вы когда-нибудь о скульптуре по мотивам Бодлера?

— Да.

— А о Данте?

— Я предпочитаю сюжеты Данте, хотя согласен со многим, что написал Бодлер, — сказал Огюст. — Дантовский ад всегда конкретен, нагляден. Но эти сюжеты использовали многие. Иллюстрации к «Божественной комедии» стали избитой темой в искусстве.

— Но если вы сделаете двери, которые воплотят нашу vallée de la misere^[72] — Гамбетта пустил в ход все свое красноречие, — это может стать