Лингвисты, пришедшие с холода - Мария Михайловна Бурас

– Мельчука можно было спросить обо всем, – рассказывает Поливанова, – он все знал, если только вы не попадали в ту точку, когда он говорил: «М-м-м, меня тошнит!» Если это была какая-нибудь семиотика или история языка. Семиотику он не любил. Помню, как он сидит и говорит: «Я пробовал читать: читаю раз – тошнит, читаю два – тошнит, читаю три – тошнит, читаю четыре – решил, больше не буду!»

– В Институте славяноведения был такой обычай, – вспоминает Жолковский, – в присутственный день, допустим вторник, бывал какой-нибудь доклад, а потом все шли на ланч в Дом архитектора, который располагался недалеко от Трубниковского переулка (у Института славяноведения был какой-то договор с Домом архитектора, что они имеют право приходить на ланч). И вот я на эти вторники всегда ходил. Ну, я был любимый ученик Комы, это всё были приятные мне люди, и я ходил, хотя все равно чувствовал себя там чужим. Но съел много вкусных ланчей. Приходили и люди, которые не были работниками Института славяноведения, например Боря Успенский. А вот Мельчук туда не ходил, у него была своя компания. И в какой-то мере, наверно, этот концептуальный фильтр исходил от Мельчука, что мы тут делаем дело, а они там предаются болтовне.

– Когда я кончил университет, – рассказывает Б.А. Успенский, – то был рекомендован в аспирантуру, и мне предлагали три места: университет и вот эти два сектора в Институте славяноведения и Институте русского языка. Для меня имел большое значение университет как институт с его традицией. Как-то я считал, что университет – это солидная организация, а вот эти институты несолидные, что сказалось потом на моей судьбе, потому что, если бы я был в этих институтах, я бы там и остался. В академических институтах такая рутина, что, если вы защищаете диссертацию и всё хорошо, вы остаетесь там. Там места были. А в университете, когда я в 1963 году кончил аспирантуру университета и защитил диссертацию (она называлась «Некоторые вопросы структурной типологии»), меня не оставили. И я устроился работать в Институт Африки Академии наук.

Перешел я в Институт Африки, потому что меня интересовала типология языков, как-то я ей занимался. И чем экзотичнее языки (а африканские языки тогда были экзотичные), тем интереснее. Но институт оказался не таким интересным, потому что это институт в отделении экономики[55]. Ну а где экономика, там и политика. В общем, институт не филологический. И хотя у меня там были очень хорошие условия – полтора присутственных дня, – но эти полтора присутственных дня были для меня мукой, и в конце я оттуда сбежал в университет.

С сектором в Инславе я сотрудничал. Это были мои друзья, и каждый день я туда ходил, благо Институт Африки был в центре, на Староконюшенном. Это, кстати, тот дом, откуда Анатоль похищал Наташу Ростову. Такой исторический дом. А они были в Трубниковском переулке, очень близко. А потом я в университете, в центре, – не на Ленинских горах, а в центре, – и мы каждый день, когда у них присутственные дни, ходили обедать. Кроме того, что мы ходили обедать, мы встречались и домами. Конечно, у нас были не только дружеские, но и профессиональные отношения.

– Борис Андреевич Успенский заходил за нами, и мы все вместе шли обедать, – вспоминает ТВ. Цивьян. – Это была традиция. А как-то мы ушли без него, что-то мы его не дождались. После этого Борис Андреевич сказал, что он больше приходить не будет, и действительно, так и не приходил. Мы считали, что наша провинность была не такая уж большая, – я не помню, что это было, – но тем не менее эта традиция была, и она кончилась.