Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен
Против этого вся коллегия защитников Бада Кёртиса выразила решительный протест. Офису прокурора должно быть прекрасно известно, что отель «Сплендор» в Вирджиния-Бич, где произошло убийство, — отнюдь не государственная собственность; однако всё было тщетно. Выхода не оставалось. Даже если в округе Колумбия сами казни больше не приводились в исполнение, Бада Кёртиса в случае вынесения обвинительного приговора просто перевели бы в федеральную тюрьму в Индиане и казнили там.
«То, что подошло для оклахомского подрывника Тимоти Маквея, подойдёт и для Бада Кёртиса»,[38] — заявил прокурор Мортимер Делойт. И адвокаты снова оказались ни с чем.
С этим известием они отправились к Баду Кёртису, который содержался под стражей в камере размером четыре на пять метров в Ричмонде.
Бад Кёртис воспринял это на удивление спокойно. Он с минуту поразмыслил над тем, что его ждёт, а затем попросил защитников передать прокуратуре, что в таком случае он всё-таки желает предстать перед судом в Ричмонде. Лучше там, где живут все его друзья и близкие, чем в Вашингтоне, где власть принадлежит тем, кого он ненавидит.
Двое защитников принялись перечислять судей, которые могли бы вести процесс в Вирджинии, что не сулило ничего хорошего ни одной из сторон, и в итоге указали на судью, которой, по их мнению, скорее всего, поручили бы дело, проводись оно в Вашингтоне. Некая Марша У. Таннер, ранее продемонстрировавшая незаурядную проницательность в сложных федеральных делах, построенных исключительно на косвенных уликах. Женщина строгая и беспощадная, но справедливая, которая не станет терпеть чушь ни от одной из сторон.
Выбор был очевиден, если жизнь дорога. Всё указывало на Маршу Таннер.
После этого Бад Кёртис попросил час на размышление, а затем выступил с заявлением, что он, разумеется, по-прежнему настаивает на своей невиновности, но по ряду причин больше не станет возражать против рассмотрения дела на федеральном уровне в Вашингтоне. Но если, к несчастью, дело примет столь немыслимый, несправедливый и нелепый оборот, что его приговорят к смерти, он потребует, чтобы его поместили в тюрьму в Вирджинии и привели приговор в исполнение именно там. Они должны были пообещать ему заключить именно такую сделку с прокуратурой.
«Чёрта с два я соглашусь умирать в этой Индиане», — заявил он.
Защитники Кёртиса настоятельно отговаривали его от подобной сделки, которая более чем явно намекала на признание вины, но Кёртис был непреклонен. Если уж и свершится судебный произвол, то пускай это, чёрт побери, произойдёт на его собственном поле.
Адвокаты пытались воззвать к его разуму, но Кёртис упорствовал и в конце концов крикнул охранникам, чтобы те отвели его обратно в камеру.
Именно об этом развитии событий адвокаты Бада Кёртиса и сообщили Догги. Так Догги впервые столкнулась с этим делом лицом к лицу.
С момента ареста отца у Догги не было ни желания, ни душевных сил даже на малейший контакт с ним, а теперь звонили его адвокаты и посвящали её в детали, знать о которых она совершенно не хотела. В связи с этим они сообщили ей, что получено особое разрешение, позволяющее ей навещать отца в любой день недели; это было устроено ради того, чтобы рабочие обстоятельства не помешали ей навестить его и попросить обдумать их доводы. Таким образом, она могла бы внушить ему важность стремления адвокатов перевести дело на федеральный уровень в штат, где нет смертной казни, благо выбор таких штатов был велик. Ей следовало попытаться убедить отца, что это единственный верный шаг, пусть даже неизбежно придётся поторговаться с прокуратурой.
Суть заключалась в том, что этот контрвыпад затянет дело. Учитывая нынешнюю доказательную базу, было бы весьма полезно отдалиться по времени от самого преступления, уверяли защитники. А в крайнем случае всегда можно согласиться на Вашингтон, округ Колумбия. Никто не спрашивал, как она сама ко всему этому относится, а спроси они её — она бы и не знала, что ответить. Она оказалась зажата со всех сторон и чувствовала себя использованной. В одну минуту она проклинала отца, желая ему гореть в пламени чистилища, а в следующую — просто сидела и тупо глядела перед собой. В такие моменты она не была на стороне отца. Косвенные улики казались весомыми: он всегда был готов пойти на многое ради достижения своих целей, так почему не на это? Почему бы и нет? Что это опровергало? Лишь по ночам, перед тем как сон окончательно одолевал её и она плотно куталась в одеяло, ей являлся иной образ. Это происходило в ту смутную секунду, когда разум сдавался, уступая место чувствам. В тот миг у неё всё ещё был отец. В тот миг ничего ещё не было доказано, и никакое зло не стояло между ними. Но лишь в этот краткий миг.
После мучительных душевных терзаний в один леденящий пятничный день, за несколько дней до вступления в должность рядового сотрудника Белого дома, Догги связалась с отцом. Она собиралась передать ему то, о чём просили адвокаты, а всё остальное предоставить решать ему самому. Большего от неё требовать не могли.
Отец сильно похудел, был очень бледным и тихим, но сидел и улыбался — с гладко зачёсанными назад блестящими волосами, в отутюженной оранжево-красной тюремной робе и с привычным чертовским огоньком в глазах. Он выглядел лучше, чем за многие годы, и всё же при виде его в этой ледяной комнате под неоновым светом она едва не разрыдалась. Сколько бы гнева ни кипело у неё внутри, ей не хотелось видеть своего отца таким: беспомощным, забытым богом, с закованными в кандалы ногами и заломленными за спину руками в наручниках. «Ни один нормальный человек этого не выдержит», — сказала она себе.
Охранники велели ей сесть за стол напротив отца и отступили на пару шагов назад. Они делали вид, будто их мысли витают где-то далеко, но если не считать ужасных снайперских убийств в Нью-Йорке, это дело было самым обсуждаемым в стране. Как они могли оставаться глухи к тому, о чём шёл разговор? Никак не могли, да и не хотели бы — она это понимала. Именно поэтому их посадили в эту комнату, а