Два эссе о воображении - Джордж Макдональд

«Но слова - это не музыка; ведь у слов есть значение, и они употребляются так, что­бы нести в себе четкий смысл!»

На самом деле, слова довольно редко несут в себе то четкое значение, в каком их упо­требили! И даже если с их помощью действительно можно точно передать то или иное зна­чение, отсюда вовсе не следует, что кроме этого значения они не могут заключать в себе ни­чего другого. Слова - это живые сущности, которыми можно пользоваться по-разному и с разными целями. Они способны передать научный факт или отбросить тень мечты ребенка на сердце его матери. Их можно складывать вместе, как кусочки мозаики, а можно и аранжи­ровать, как ноты на нотном стане. Неужели заключенная в словах музыкальность ничего не значит? Действительно, она мало способствует четкости их значения: но неужели из -за этого ее нужно просто отбросить? У слов есть длина, ширина и контур: неужели все это никак не влияет на их глубину? Неужели их функция всегда состоит в том, чтобы описывать, а не производить впечатление? Неужели они пригодны лишь для того, чтобы выражать опреде­ленности, и ни для чего другого? Ребенок может заплакать из-за чего-то совершенно неопре­деленного: так неужели мать не найдет способа утешить его в этом смутном горе? Ведь даже нечто с размытым контуром может обладать насыщенным цветом. Сказка, соната, надвига­ющаяся гроза, бесконечная ночь охватывают нас и уносят, сбивая с ног: неужели мы тут же начинаем сопротивляться и спрашивать, откуда у них такая сила и куда они нас несут? Закон каждой из них - в разуме ее автора; у одного человека этот закон вызывает одни чувства, у другого - другой. Для одного соната - это мир благоухания и красоты; для другого -всего лишь приятное умиротворение. Для одного столкновение грозовых туч - это дикая пляска, в сердце которой таится ужас; для другого - это величественное шествие небесного воинства, дорогу которому указывает идущая посреди него Истина, пока еще сдерживающая Свой глас. Самые мощные силы лежат в сферах неосознаваемого.

И это еще не все. Лучшее, что мы можем сделать для своего ближнего - помимо того, чтобы пробудить его совесть, - это не столько дать ему пищу для разума, сколько разбудить то, что уже в нем есть; или, скажем, заставить его думать самостоятельно. Самое лучшее, что делает для нас Природа, это приводить нас в такие состояния и настроения, при которых у нас возникают воистину важные мысли. Неужели тот или иной аспект природы всегда вызы­вает у людей одну и ту же мысль? Неужели она когда-нибудь наводит нас на одну, четко определенную идею? Неужели она заставляет разных людей, оказавшихся в одно и то же время в одном и том же месте, думать об одном и том же? И неужели мы станем ругать ее за эту неопределенность? Неужели нам мало того, что она пробуждает нечто более глубокое, чем умозрительное понимание, - а именно: силу, лежащую в основе мысли? Разве она не за­ставляет работать наши чувства - а значит, и мысли? Неужели было бы лучше, если бы она всегда делала это одинаково, а не по-разному? Природа создает настроение, наводит нас на мысли: к тому же призваны и соната, и сказка.

«Но тогда любой сможет увидеть в ваших произведениях все, что ему заблагорассу­дится, даже то, чего вы вовсе не имели в виду!»

Не все, что ему заблагорассудится, а то, на что он способен. Если сердце его лживо, он увидит злое даже в самом лучшем; и нам не стоит прислушиваться к его мнению о произве­дениях искусства. Человек с верным сердцем увидит истинное; и какая разница, вкладывал я это истинное в свою сказку или нет? Оно там есть, даже если это случилось помимо моего намерения! Разница между произведениями Бога и человека состоит в том, что Божьи творе­ния не могут нести в себе больше смысла, чем в них вложено, в то время как в человеческих творениях непременно будет больше смысла, чем предполагал сам художник. Ибо во всем, что создал Бог, заложено множество слоев восходящей значимости; к тому же Он выражает одну и ту же мысль во все более и более высоких видах этой мысли: в распоряжении челове­ка оказываются одни лишь Божьи творения, Его воплощенные мысли, и только их он может изменять и приспосабливать для своих целей, для выражения своих мыслей. Вот почему по­мимо воли автора его слова и образы образуют в чужом разуме такие сочетания, которые сам он не предвидел: ведь с каждой мыслью связано великое множество других мыслей, с каж­дым образом - великое множество ассоциаций, и каждый символ намекает на великое мно­жество фактов. Даже сам автор может открыть непредвиденную истину в том, что написал; ведь в момент творения он имел дело с вещами, источником которых были мысли, намного превосходящие его собственные.

«Но ведь вы сами можете объяснить свой замысел, если вас о нем спросят?»

Я повторю то, что уже говорил: если я не смог как следует нарисовать лошадь, то не стану подписывать «ЭТО ЛОШАДЬ» под своей неразумной попыткой ее изобразить. Любой ключ к сказочно-мифопоэтическому произведению был бы такой же - или почти такой же - нелепостью. Сказка существует не для того, чтобы прятать истину, а для того, чтобы ее пока­зывать; если она ничего не показывает вам в окно, незачем открывать ей дверь; пусть остает­ся на улице. Просить меня разъяснить вам смысл это все равно, что сказать: «Ах, розы! Или вы сварите их в кипятке, или они нам не нужны!» Может, мои сказки не похожи на розы, но варить их в кипятке я не стану. Пока моя собака способна гавкать, я не стану гавкать вместо нее.

Если цель автора - в чем-то убедить читателя логически, он должен приложить все усилия разума и логики не только для того, чтобы его поняли, но и для того, чтобы ибежать возможного недопонимания. Если же цель его - исподволь затронуть сердце, пробудить во­ображение, то пусть он играет душам своих читателей, как ветер играет на струнах эоловой арфы. Если в моем читателе таится музыка, я был бы рад разбудить ее. Пусть моя сказка бу­дет светлячком, который то сияет, то гаснет, но