Рука на Стекле - Джон Гришэм

Сто семнадцатый день.

Мэтью вылез из палатки, не разгибаясь: поясница тянула ржавым тросом, левая нога не поднималась выше щиколотки, и он пошёл, волоча её по мху и оставляя за собой тёмную влажную борозду. Соседние палатки он не проверял, не смотрел, дышит ли кто, — просто шёл, потому что нужно было идти.

Тропа начиналась сразу за кострищем, там, где мох сменялся гравием, а гравий тонул в грязи, перемешанной с хвоей, и сосны стояли так плотно, что ветер между ними не проходил — только звук иногда, глухой и редкий, как ладонь по полому дереву, и тишина после, от которой начинали звенеть уши.

В правом кармане куртки лежала игла. Анна вчера положила её на пень и ушла, не забрав, или забрала другую — Мэтью не помнил; помнил только, как проснулся и рука сама нашла её: тёплую, тупую, с зазубриной на конце, какой шьют брезент или кожу. В левом кармане лежала ветка, которую Лиз сунула вчера вечером — подошла, разжала его пальцы и вложила, не сказав ни слова, — и ветка пахла смолой и чем-то сырым, нераспустившимся, как будто весна застряла между стволами и не могла пробиться.

Он не спросил, зачем. Больше не спрашивал: вопросы требовали ответов, ответы — признаний.

Тропа сузилась, гравий кончился, под ногами чавкал мох — тяжёлый и набухший, как губка, забытая в воде на неделю, — и Мэтью шаркал, левое плечо уходило вниз, игла давила в ладонь сквозь ткань. Капля упала на плечо, он остановился, поднял голову: над ним нависала сухая ветка с корой, облупившейся чешуйками. Ждал. Три капли. Пауза. Две. Ничего. Пошёл дальше.

Следы он увидел метров через двадцать: два ботинка, ровных и чётких, — кто-то ставил ногу всей подошвой сразу, не с носка и не с пятки, как будто земля должна была принять его целиком, — а рядом другие, меньше, босые, с вдавленными в глину пальцами. Итан пошёл туда. Наверное, босиком кто-то вернулся.

Мэтью стоял, не трогал. Следы шли не вглубь леса, а обратно, к поляне, и он переступил через них и пошёл дальше.

Верёвка лежала в пяти шагах — мокрая, лохматая, с распущенными концами, — и он знал, что если коснуться, волокна прилипнут к пальцам, зацепятся за сухую кожу, придётся отдирать, поэтому не коснулся, перешагнул, и верёвка осталась лежать, тёмная на сером.

Лес не менялся: сосны, ели, берёзы с ободранной корой, свет ровный, без теней, кроны смыкались высоко, и там, наверху, серое становилось чёрным. Мэтью смотрел под ноги — на гравий, на мокрые листья, тяжёлые, как монеты на глазах мертвеца.

Потом увидел ботинок. Один. Завалился под корень, грязный, шнурок развязан и вьётся по земле. Кожа потрескалась, подошва стёрта с одной стороны, как будто ребёнок подворачивал ногу. Долго. Не один день.

Мэтью остановился. Смотрел. Три секунды. Пять. Семь. Не наклонялся. Ботинок лежал под корнем аккуратно, почти бережно. Кто-то снял его и оставил. Кулак в кармане сжался до побеления, остриё иглы упёрлось в подушечку, продавило кожу. Точка боли, короткая и чёткая. Он не отдёрнул руку.

Ботинок был детский. Маленький. И Мэтью знал, чей он не был.

К. не носила ботинок. Ходила босиком. Всегда. Даже в ноябрь, когда земля стыла и пальцы краснели. Говорила: «Я хочу чувствовать землю». Он смеялся. Она улыбалась. И продолжала ходить босиком.

Это был не её ботинок.

Он пошёл дальше, не выбирая направления. Игла в кармане нагрелась, почти обжигала. Ветка пахла смолой и чем-то сладким — переспелые ягоды, которые никто не собрал, и они лопались на ветках, и сок тёк по коре, густо и сладко, с привкусом железа.

Он сбился со счёта. Может, час. Может, два. Тропа петляла, сужалась, расширялась. Лес не кончался.

Поляна открылась не сразу. Сначала стволы раздвинулись на ладонь, потом на две, потом исчезли, и Мэтью вышел на серый свет, который не грел и не слепил. Как всегда. Как утром.

Чайник стоял на плите. Холодный на вид, металл чёрный, с облупившейся краской. Ручка повёрнута влево. Мэтью всегда ставил ручку вправо.

Он подошёл медленно, ноги шаркали по моху. Остановился у плиты, протянул руку, коснулся металла кончиками пальцев. Горячий. Вода налита десять минут назад, металл ещё не остыл. Пар он не видел, но чувствовал кожей — тонкое, почти ничего. Пар почти перестал подниматься.

Кто-то налил воду. Повернул ручку влево. Стоял здесь. Десять минут назад. Может, меньше.

Мэтью убрал руку. Посмотрел на поляну. Палатки. Пень с кружками. Костёр, догоревший до углей. Четыре фигуры на своих местах.

Сандра сидела у пня и считала кружки. Губы шевелились, пальцы сжимались в кулаки и разжимались. Считала. Снова.

Лиз смотрела на край поляны, на серую стену стволов. Руки пустые, лежали на коленях. Не двигалась.

Анна держала иглу — другую, не ту, что в кармане Мэтью. Нитка на запястье. Не шила. Держала.

Марта пила воду. Поставила кружку. Посмотрела на воду. Снова подняла.

Все сидели. Все были на своих местах. Никто не вставал, никто не подходил к плите, никто не касался чайника.

Мэтью стоял и смотрел на металл, на воду внутри — тёмную, неподвижную, — на ручку, повёрнутую влево. Вспомнил. Не хотел, но вспомнил. К. стояла у раковины. Кран капал. Она повернулась, вытерла руки полотенцем, сказала: «Почини. Завтра, ладно? Капает всю ночь, я не могу спать». Он сказал: «Завтра». Она улыбнулась, не обиделась, просто улыбнулась и пошла к двери. К ручью. К воде. К тому месту, откуда не возвращаются. Он не починил. Кран капал. Три. Пауза. Две. Каждую ночь.

Мэтью смотрел на чайник, на ручку влево, на четырёх человек, которые сидели и не вставали, на свои руки — пустые, без кружки, без чайника. Не спросил. Не мог. Потому что если спросит — кто-то ответит. Или не ответит. Или скажет: «Не я». И тогда придётся спросить ещё раз, и ещё, и в конце окажется, что никто. Что все четверо сидели. Что никто не вставал. Что вода налилась сама. Что ручка повернулась сама. Что кто-то стоял здесь, у плиты, десять минут назад, и его не было. Или был. Тот, кого они не видели.

Мэтью убрал руку от чайника. Отошёл на шаг. Сел на мох. Руки на коленях, ладони вверх, пустые. Чайник остывал.