Рука на Стекле - Джон Гришэм

Сандра подняла голову, посмотрела на него, на его руки, на чайник, на ручку влево. Открыла рот. Закрыла. Посмотрела на кружки. Начала считать заново.

Мэтью сидел и слушал, как лес молчит, как мох впитывает воду, как игла в кармане остывает, прижимаясь к ткани. Он не спросил. И никто не сказал.

Чайник щёлкнул. Металл нагревался, пар лез из-под крышки, пахло ржавчиной и старой водой. Мэтью снял его с плиты и поставил на камень, который за ночь остыл. Плитой они называли кострище — обгоревшие поленья, зола, плоский валун посередине.

Кружки стояли на пне стопкой. Керамика на керамике. Он разобрал их одну за другой, пальцы знали порядок. Толстая, с отколотым краем — Сандра. Тонкая, почти прозрачная, сквозь стенки видно цвет чая — Лиз. С несмываемым пятном на дне — Анна. Стеклянная, для воды, не для чая — Марта. Эмалированная, с облупившейся краской — его. Остальные десять остались на пне. Пустые, холодные, ничьи.

Он разлил молча. Струйка чая в каждую кружку, тёмная, горячая, с привкусом дыма. Поставил на мох. Последней — свою.

— Пей, пока тёплый.

Никто не взял кружку.

Сандра сидела у пня, шевелила губами. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались. Мэтью видел, как подрагивал её подбородок — каждый счёт, каждое число двигало челюсть. Пятнадцать. Она остановилась, посмотрела на кружки. Снова пятнадцать. Кивнула сама себе. На ладонях — следы от ногтей, красные, глубокие. Она сжимала кулаки, когда считала, сильнее, чем нужно.

Лиз сидела у своей палатки, поджав ноги, смотрела на край поляны, туда, где стволы смыкались в серую стену. Пальцы перебирали край куртки — механически, без мысли. Она уже дважды пыталась уйти. Оба раза возвращалась через три часа: тропа кончалась ничем, в третий раз ноги сами повернули назад.

— Я насчитала сто девятнадцать, — сказала Сандра негромко, в воздух, ни к кому.

Мэтью поднял голову. Он стоял у плиты, смотрел на остывающий чайник.

— Сто семнадцать.

— Я считала каждый день. Сто девятнадцать.

— Я тоже считал. Сто семнадцать.

Лиз повернулась к ним. Лицо серое, того же цвета, что свет над поляной.

— А я сто двадцать, — сказала она.

Никто не спросил, почему. Три числа, ни одно не совпадало.

Анна сидела у палатки К. Игла в пальцах, нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит, кончается. Она не шила. Держала. Просто держала, как держат то, что не можешь отпустить, но и использовать не можешь.

— Я не считаю дни, — сказала Анна тихо, ровно, будто сама с собой. — Я считаю стежки. Пятьдесят три в день. Иногда больше, иногда меньше.

— Ты помнишь, сколько вчера? — спросил Мэтью.

Анна задумалась. Пальцы дрогнули, игла качнулась в воздухе.

— Нет.

— А позавчера?

— Нет.

Она посмотрела на свои руки, на иглу, на нитку, которая кончалась.

— Я помню, что шила. Что пальцы двигались. А что сшила — не помню. Каждый раз, когда заканчиваю, не помню, что сшила.

Марта сидела у ручья. Кружка с водой, прозрачная, холодная. Она сделала три глотка, поставила. Через паузу — ещё три. Мэтью проходил мимо, она не подняла головы.

— Ты всегда пьёшь по три, — сказал он.

Она подняла голову, посмотрела.

— Если выпью четыре, не смогу остановиться. Буду пить, пока не кончится вода. А потом ждать, пока появится. А она появляется не всегда.

Она снова взяла кружку. Три глотка. Поставила.

Мэтью стоял у плиты. Чайник остывал, пар редел. Он смотрел на кружки на мху, на пар, который поднимался и таял. Никто не пил. Пять кружек, пять струек пара, ни одна рука не протянулась.

— Кто-то налил воду в чайник, — сказал он.

Все замерли.

— Я не наливал. Я пришёл утром, а вода уже была. Ручка повёрнута влево.

— Я всегда ставлю вправо, — сказала Лиз, не поворачиваясь, глядя на лес.

— Я тоже.

— Я не ставлю чайник, — сказала Анна.

— Я не подходила, — сказала Марта. Три слова, ровно.

Мэтью посмотрел на Сандру. Она не подняла головы. Считала кружки. Пятнадцать. Снова пятнадцать.

— Я не наливала, — сказала она.

— Кто-то налил, — повторил Мэтью.

— Или кто-то пришёл, — сказала Анна.

Все повернулись к ней. Она не подняла глаз, смотрела на иглу, на нитку.

— Может, К.

Тишина. Такая, что слышно, как зола оседает на углях.

— Её нет, — сказал Мэтью.

— Я знаю. Но кто-то налил.

— Кто-то из нас.

— Нет. — Анна сжала иглу. — Мы все сидели. Ещё до того, как ты встал. Мы видели друг друга. Никто не вставал.

Никто не ответил. Все видели. Все сидели. Никто не вставал. А чайник был тёплым.

Лиз встала, подошла к пню, взяла кружку К. Пустую, с буквой на дне, с трещиной по ободку. Провела пальцем по трещине, кожа зацепилась.

— Ты помнишь её? — спросила она Мэтью, не глядя на него, глядя на трещину.

— Помню.

— Ты помнишь, как она выглядела?

Он молчал. Смотрел на свои руки, на ожог, на белую кожу без волос.

— Я помню, что она улыбалась, — сказал он. — Когда ставила чайник.

— Она всегда улыбалась, потому что это был ритуал. Она делала это, чтобы мы не молчали. Чтобы мы говорили. А когда её не стало, мы перестали говорить.

Она поставила кружку на пень.

— Мы должны уйти, — сказала Лиз.

Мэтью не повернулся.

— Я шёл шесть часов. В одну сторону. Дороги нет.

— Ты не ходил на север.

Он замер. Пальцы на ручке чайника сжались, костяшки побелели.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты всегда идёшь на восток. Каждый раз. Я видела. Ты идёшь туда, где солнце встаёт, по привычке. Но солнца здесь нет. Ты ходишь на восток, потому что там, где солнце встаёт, есть надежда. А ты не хочешь надежды. Ты хочешь, чтобы она была, но чтобы ты не мог до неё дойти.

— Ты не знаешь, чего я хочу.

— Я знаю, чего ты не хочешь. Ты не хочешь уйти. Ты не хочешь найти дорогу. Ты хочешь стоять у плиты и ставить чайник. Чтобы не чувствовать.

Мэтью смотрел на неё секунду, две. Челюсть сжалась, разжалась.

— Я не ставлю чайник, — сказал он.

Лиз моргнула.

—