Нарвский нахал - Константин Градов

Глава 1

«Чужой берег»

Меня рвало рекой.

Вода шла горлом, ледяная, с песком. Кто-то бил меня ладонью между лопаток, будто выбивал половик, и после каждого удара из меня выходила новая порция реки. Я лежал на боку на мокрых досках, щекой в чужом рукаве, и между приступами кашля думал об одном: почему в доке пахнет дымом и навозом.

Док я помнил хорошо. Скрежет над головой, крик крановщика, спину молодого слесаря, которого я вытолкнул из-под балки. Дальше не помнил ничего. Значит, придавило. Значит, вытащили, и сейчас будут носилки, укол, белый потолок. Потолка не было. Надо мной висело низкое мокрое небо, и в нём орали чайки.

— Дышит, — сказал кто-то сверху, не торопясь, будто пробовал слово на вес. — Будет тебе. Всю душу из него выколотишь.

— Пускай, — ответил другой голос, быстрый и злой. — Душа живучая. Воду бы выбить.

Я упёрся ладонями в доски, чтобы сесть, и увидел руки.

Руки были не мои. Длинные пальцы, сбитые костяшки, грязь под ногтями. На тыльной стороне левой кисти не было белого пятнышка от сварочной брызги, которое я двадцать лет видел каждое утро, застёгивая часы. Часов тоже не было. Был рукав из толстого сукна, мокрый до плеча, с кожаной заплатой на локте.

«Наркоз, — решил я. — Под наркозом и не такое показывают».

Мысль была спокойная и разумная, и мне очень хотелось в неё верить.

Надо мной наклонился сухощавый мужик, мокрый по пояс, с надорванным краем уха. Он заглянул мне в лицо пристально и с опаской, словно боялся найти там кого-то другого.

— Роман Матвеевич? Слышишь меня?

Я хотел сказать, что я Роман Сергеевич и что ему надо звать врача. Вместо этого снова закашлялся. И тут за его спиной затрещало.

Звук был знакомый до тошноты. Так трещит дерево под нагрузкой за миг до того, как перестаёт быть конструкцией. Я повернул голову.

Берег спускался к реке, и вдоль него на сваях тянулся дощатый настил. По реке шёл лёд — грязные ломти толщиной в локоть. Они наползали друг на друга, лезли на сваи и скрежетали, как телеги по булыжнику. Одного пролёта настила не было вовсе: из воды торчали обломки свай с повисшими досками. Соседний ещё держался, но кривился. Крайнюю сваю отжало льдиной, и настил над ней провис к воде гамаком.

На самом краю провиса лежал парень и дёргал ногой. Нога ушла в щель между досками до середины голени.

К нему по настилу уже бежали люди. Двое с верёвкой, следом ещё несколько, просто так, на крик. Доски под ними прыгали.

Однажды на старой эстакаде я видел, как бригада кинулась к упавшему стропальщику и уронила вместе с ним целый пролёт. Каждый из бежавших был хорошим человеком. Каждый добавлял на прогиб свой вес.

— Стой! — сказал я.

Вышло сипение. Ветер и лёд съели его, не дав долететь даже до края берега. Я попробовал снова и снова закашлялся.

Сухощавый держал меня за плечи и смотрел туда же, куда я. Чуть в стороне, у вытащенной на берег лодки, стоял второй — коренастый, в годах, с густыми бровями и багром в коротких пальцах. Он буркнул что-то вслед бегущим, и двое из них на бегу оглянулись.

Вот кого здесь слушали.

Я дотянулся до его армяка и дёрнул за полу.

— Крикни им: «Стой! Кто ступит — тот его и утопит!» Громко крикни.

Он посмотрел на меня из-под бровей, не торопясь, как на рыбу, которая вдруг заговорила. Потом набрал воздуха.

— Сто-ой! — рявкнул он так, что у меня заложило ухо. — Кто ступит — тот его и утопит!

Бегущие встали. Последний не успел, сделал ещё шаг, и под ним хрустнуло. Он отскочил, будто доска его укусила.

— Все назад, — сказал я. — На берег. По одному.

— Назад! — загремел коренастый. — По одному, Христа ради, не толпой!

Они попятились, оглядываясь на парня в щели. Парень кричал что-то тонкое и тянул ногу. Под ним льдина снова навалилась на сваю, и провис стал глубже.

Я понял, что встаю, когда уже стоял. Ноги были ватные, колени тряслись, в груди хлюпало. Сухощавый подхватил меня под локоть.

— Куда⁈

— Туда.

— Тебя ж только из воды!..

— Потому и иду. Мокрее не стану.

Испугаться как следует я решил потом. Сейчас было некогда.

С берега подали верёвку. Я обвязался под мышками и сунул свободный конец сухощавому.

— Держите вдвоём, — кивнул я на коренастого. — Слушайте одно слово: «берег». Крикну «берег» — тащите меня что есть силы. Что другое кричу — то не вам.

Сухощавый открыл рот спорить и закрыл. Коренастый молча перехватил конец, обернул его вокруг себя и упёрся ногами в мёрзлую землю.

Потом я протянул коренастому раскрытую ладонь. Он поглядел на ладонь, на меня, на свой багор. Помедлил. И вложил древко мне в руку.

На крепком пролёте я ещё шёл, а на кривом лёг и пополз на животе: локти в стороны, вес на несколько досок сразу. Этому меня учили на зимних курсах на заливе, где инструктор в оранжевом комбинезоне ползал по льду тюленем, а мы ржали. Сейчас мне было не смешно. Доски подо мной ходили, в щелях чернела вода и тёрлись льдины. От каждого удара льда настил вздрагивал, и я вздрагивал вместе с ним.

Парень заметил меня, когда я был уже близко. Молодой, длинный, русые волосы стянуты на затылке шнурком, лицо белое, губы синие. Он упёрся руками в доску и рванул ногу так, что сам зашипел.

— Не дёргай, — сказал я.

— Нога! Зажало, гляди!..

— Вижу. Не дёргай, говорю. Ты её глубже затягиваешь.

Я подполз вплотную и заглянул в щель. Свая под нами накренилась, брус под настилом ушёл вместе с ней, и две доски сошлись над голенью парня, как клещи. Всякий раз, когда льдина