Нарвский нахал - Константин Градов

был слюдяной, мутный, и света от него хватало на несколько шагов вперёд. Дальше была темень, запах дыма и мокрой глины, а снизу, от реки, шёл шорох: лёд не останавливался и ночью. Тимофей держал меня под локоть, Степан светил с другой стороны, так что шёл я, как пьяный между двумя трезвыми. Чужие поршни раскисли ещё по дороге к Лобанову и теперь чавкали на каждом шагу.

— Ты хоть скажи, Роман Матвеевич, что ты там ночью увидишь, — сказал Тимофей. — В темноте-то.

— То, чего утром уже не будет.

Он помолчал и больше не спрашивал.

Причал у Брагина был хороший. Это я понял даже в темноте и с завистью. Широкий, на толстых сваях, в заводи за мысом, куда лёд не доставал, с воротом на краю и сходнями на берег. За причалом начинался двор — рабочая площадка за плетнём, с воротами, телегами и навесом, под которым лежали бухты верёвок. У навеса горел костёр, при нём сидел сторож. Рядом на рогоже было разложено приготовленное к утру: ломы, топоры, клинья, крючья. Разбирать здесь собирались всерьёз.

Сторож встал нам навстречу.

— Данила Андреевич велел, — сказал Степан. — Казённую лодью его человек смотреть будет. До утра. А Луке Брагину передать: до слова Данилы Андреевича не начинать.

Сторож поскрёб в бороде, посмотрел на мои поршни и побежал будить хозяина.

Лодья стояла вдоль причала, привязанная к сваям. Длинная, пузатая, с одной мачтой. Сидела она низко, почти ровно, — на грунте. В трюме стояла вода, чёрная при фонаре, и из неё торчали концы железных прутьев, углы ящиков, верх туго свёрнутой парусины. Пахло мокрым деревом и ржавчиной.

Я спустился на неё с причала. Тимофей полез следом, на ходу отобрав у Степана фонарь.

— Ногу в воду сунешь — домой на руках понесу, — сказал он. — А я не хочу.

— Не суну. Свети.

Палуба над трюмом была настлана не сплошь, а щитами; два щита сняли, и в проёме стояла вода. Я лёг на крепкий край щита, у поперечного бруса, и Тимофей опустил фонарь пониже. Над водой выходили шпангоуты — толстые рёбра, гладкие от времени. Я вёл по ним ладонью, докуда они были над водой, и стучал рукоятью ножа: у этого тела на поясе был нож, хороший, с костяной рукоятью. Звук был сухой и звонкий. Ребро, другое, третье. Ни трещины, ни слома, ничего не играло под рукой.

Потом я встал и посмотрел вдоль борта. Привальный брус шёл ровной линией от носа к корме, без горба и без провала. Палубные щиты лежали плотно. Мачта стояла прямо. Если бы корпус переломило на грунте, всё это повело бы. Не повело.

— Свети на тот борт. Ниже.

Тимофей перегнулся. У дальнего борта, обращённого к реке, у самой воды, в обшивке чернела дыра. Пробоина была длиной в мою руку, рваная, с вдавленными внутрь щепами. Лёд резанул вдоль, по двум доскам, и выломал кусок. Нижний край дыры уходил под воду на ладонь, верхний торчал над ней, и в неё мягко входила и выходила речная вода.

Что под водой и под грузом, я не видел и при свете бы не увидел. Ниже пробоины рукой не достать, разве что лезть в воду. А в воду я обещал не лезть.

— Ну? — спросил Тимофей. — Жива?

— Не знаю. Но не мертва.

Мы сидели на щитах до света. Тимофей запахнул на мне тулуп потуже и сел рядом, поджав ноги. Смотрел он не на пробоину, а на меня.

В голове у меня само собой выстраивалось то, что выстраивалось всю прошлую жизнь при виде пробитого корпуса: где повреждение, чем держится остальное, сколько у нас времени и что можно сделать руками, которые есть, из того, что есть. Дальнего хода эта лодья не вынесет. Короткий переход по реке — может быть, если поднять дыру над водой и закрыть. Поднять её можно, если положить лодью на другой бок. Ляжет ли на бок корпус, который сидит на грунте с водой внутри, не скажет никто, пока не сдвинешь часть груза и не посмотришь.

Я поймал себя на том, что смотрю на железо в трюме и прикидываю, к какому борту его тащить.

Брагин пришёл с первым светом, с работниками. Был он невысокий, плотный, в добротной шубе нараспашку, с рыжеватой бородой, расчёсанной надвое. Лицо у него было румяное и довольное, будто утро уже принесло ему прибыль и он ждал ещё. Сторож пошептал ему на ухо, Степан повторил слово Лобанова, и румянец у Брагина стал гуще, но улыбка осталась.

— Слыхал, слыхал. — Он оглядел меня от шапки до раскисших поршней. — Это ты вчера с настила нырял? Ну, смотри, сын боярский. За погляд денег не берём.

Он стоял на краю причала, над лодьёй, как над покойником, которого ему поручили обмыть.

— Зимой вода упала, она и села, — сказал он. — Целая ещё села. А весной лёд её прошил. Корпус, поди, весь перекосило, рёбра полопались. Железо её ко дну давит. Вода прибывать будет — совсем уйдёт, тогда и железа не достанешь. Одна дорога: борт вскрыть, вынимать по частям, моим воротом, на мои телеги, через мой двор. А корпус — на брёвна. Ему всё одно не плавать.

— Ну что, сын боярский? — спросил он, помолчав. — Дышит покойница?

— Отдыхает, — сказал я и полез наверх.

Лобанов встал раньше нас. Он сидел в избе одетый, и перед ним на столе стоял ковш с квасом, которого он не пил.

— Ну?

— Пробоина у воды, с речного борта, длиной в руку, — сказал я. — Рёбра, что над водой, целы. Привальный брус прямой, мачта стоит прямо — корпус не переломан. Что под водой и под грузом — не видел, врать не буду. Разберёт её Брагин — железо получишь через неделю, а лодьи не будет. Не разберёт — может, будет и то, и другое.

— А может, ни того, ни другого.

— Может. Тогда Брагин начнёт на день позже. Один день.

Лобанов посмотрел на ковш, отодвинул его и встал.

— Степан. Беги к Брагину: разборку не начинать, пока я сам не скажу. — И мне: —