Хирург из будущего - Федор Серегин

— Сколько осталось? — спросил Дурново.

— На сутки хода. Может, чуть больше, если ветер позволит идти под парусами. Но до Владивостока не дотянем.

В каюте стало тихо. Так тихо, что я слышал, как плещется море за переборкой и далеко в машинном стучит помпа.

— Этого не может быть! — вырвалось у Кольцова. — Мы же считали всё после выхода! Я лично проверял!

— Мы считали до пробоины, — тихо сказал Морозов. — И до аврала. А вода всё путает. Угольные ямы затопило, а сколько ушло на осушение, я не учёл. Виноват я.

— Виноватых потом будем искать, — оборвал его Дурново. — Сейчас важно решить, что делать. Сколько нам нужно?

— На двое суток хода. Может, чуть меньше, если с ветром повезёт.

Дурново медленно встал. Его качнуло, но он удержался, опершись о переборку.

— Мы не дотянем до Владивостока. До ближайшего берега — Корея. Но там японцы.

Кольцов сжал кулаки. Морозов молча смотрел в пол.

— Есть ещё вариант, — сказал я.

Все обернулись ко мне.

— Идти к ближайшему нейтральному берегу, Шанхаю, например. Интернироваться. Но это значит потерять корабль. Или сдаться в плен — но это для всех нас трибунал после войны.

— Не пойдём, — отрезал Дурново. — Мы офицеры русского флота. Что вы вообще такое предлагаете⁈ Нужны еще идеи.

Я посмотрел на карту.

— Шторм. Если попадём в шторм — можем выиграть сутки-двое под парусами. Рискованно, но лучше, чем японский плен.

— Шторм, — повторил Кольцов. — Вы предлагаете идти в шторм на повреждённом корабле?

— Я ничего не предлагаю. Я просто перебираю варианты.

Дурново молчал. Потом поднял голову.

— Будем думать. Все свободны. Туманов, задержитесь.

Кольцов и Морозов вышли. Я остался.

— Что вы на самом деле думаете? — спросил Дурново тихо.

— Что мы в дерьме, господин лейтенант. Но я предпочитаю решать проблемы по мере поступления. Сейчас проблема это уголь. Завтра будет другая.

— Вы странный человек, Туманов.

— Мне говорили.

— Идите. Спасибо, что не паникуете.

Я вышел. За иллюминатором темнело море. Где-то впереди, за горизонтом, лежал вражеский берег, а угля не было. Но где-то там же был Владивосток. И я собирался до него добраться во что бы то ни стало.

Сон разорвало звуком толи колокола толи сирены. Я вскочил раньше, чем проснулся. Ноги сами влетели в сапоги, а руки в рукава. В коридоре уже топали так, что дрожали переборки, кто-то матерился в голос, кто-то читал «Отче наш», и всё это перекрывал топот ног по деревянному настилу.

На палубе творилось чёрт-те что. Туман буквально стоял стеной. Мачты тонули в нём, флаг обвис мокрой тряпкой. В десяти шагах ни черта не видно. Я вылетел из люка и сразу врезался в чью-то спину, едва не сбив матроса с ног.

— Куда прёшь! — рявкнул я.

Матрос обернулся — молодой, безусый, глаза выпучены, губы дрожат. Узнал меня и побледнел.

— Простите, вашбродь… там… японец…

— Где⁈

— По правому борту…

Я рванулся к лееру. В этой непроглядной серой каше, метрах в трёхстах, висел тёмный размытый силуэт. Три трубы, низкий борт. Миноносец или истребитель — не разберу, но точно не наш.

— К бою! — заорали с мостика. Кольцов кричал громко и увернно: — Право руля! Полный ход! Орудию — фугасным заряжай!

«Бравый» дёрнулся, меня качнуло, я схватился за леер. Кто-то упал, загремел ведром. Я смотрел на японца. Тот тоже нас заметил. На секунду всё замерло — два корабля в тумане, как дуэлянты перед командой «пли». А потом японец выстрелил. Вспышка высветила ржавый борт. Грохот. Снаряд лёг с недолётом, у самого носа, и столб воды рухнул на палубу ледяным водопадом. Меня окатило по грудь.

— Сволочь! — проорал кто-то рядом. Голос похоже Морозова. — Сволочь косоглазая!

Второй залп сразу с двух стволов. Один снаряд просвистел над головой, я пригнулся, матерясь. Второй лёг у левого борта, и осколки застучали по обшивке, как град по жестяной крыше. Кто-то вскрикнул.

— Раненый! — донеслось с носа.

Я выпрямился, стряхивая воду.

— Семён Семёнович!

Мария вынырнула из тумана: в одной руке сумка, в другой фонарь. Волосы выбились из-под косынки, прилипли к мокрому лбу, глаза собранные, цепкие. Красивая даже сейчас.

— Куда раненых?

— В кают-компанию. Готовь йод, бинты, иглы. Если что зови.

Она исчезла. И вовремя — новый залп лёг у самой кормы. «Бравый» тряхнуло, я упал на колено, в ушах зазвенело, на палубу посыпались щепки.

Кольцов на мостике орал в переговорную трубу, перекрикивая грохот:

— Лево руля! Держать на волну! В машине — выжать всё! Плевать на вал!

И они выжимали. Миноносец скрипел, стонал каждой доской, но шёл: пять узлов, шесть, шесть с половиной. Медленно, но шёл. И маневрировал. Я смотрел на Кольцова и не узнавал вчерашнего мальчика. Он читал волны и туман, каждый залп встречал поворотом, угадывал, где окажется враг через минуту, и уводил «Бравый» в другую сторону. Раз, другой, третий. Четвёртый залп японец дал наугад и промахнулся. Пятый накрыл корму.

Меня швырнуло лицом в палубу. Я вскочил и увидел, как двое матросов тащат кого-то, пригибаясь под осколками.

Чиж.

Он лежал на мокрых досках и смотрел в небо. Лицо землистое, губы сжаты. В животе, чуть ниже пупка, торчал рваный осколок длиной с палец, и вокруг уже расползалась лужа тёмной, вишнёвой крови. Я присел, ощупал живот. Чиж тихо сквозь зубы застонал. Пальцы ушли в мокрое, тёплое. Пульс нитевидный, частый, кожа холодная. Плохо, очень плохо.

— Носилки! — заорал Бублик. — В лазарет его! Быстро!

— Не трогать! — гаркнул я.

— Как не трогать⁈ — он вытаращился на меня. — Это же Чиж! Он кровью истечёт! Нести его надо!

— Тронешь его и он умрет! Осколок застрял в брыжейке. Любое движение и артерия лопнет. Он умрёт у тебя на руках за минуту!

Бублик часто дышал, губы у него тряслись.

— Так оперируйте! Чего встали-то⁈

— Инструменты на палубу! — бросил я Морозову. — Всё, что есть. Воду, бинты, йод, фонари: всё сюда. И найди Марию!

Морозов побежал. Я прикинул угол входа осколка. Бублик не унимался, нависал