Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев

— Я понимаю не тебя, а ремесло. Ты в нём не первая и не последняя, как и я. У меня были хорошие учителя, я бы сказал — лучшие. Одному из них я поклонился в пояс после того как перерезал ему горло, он действительно хорошо учил.

От моих слов она вздрогнула. Я поднялся, взял с верстака наручи и разложил их на коленях. Иглы блестели тускло, каждая на своём месте, и она смотрела не на металл. Она смотрела на то, что внутри металла, и мне это нравилось.

— Остаётся четвёртое, и о нём в этом мире не знает ни одна живая душа.

— Слушаю.

— Ты дашь мне клятву. Настоящую, а не слово чести. Ты сама закроешь себе право говорить об определённых вещах.

Она молчала.

— Ты будешь помнить всё до последней мелочи, — продолжил я. — Думать об этом, писать в голове свои отчёты, лежать ночами и раскладывать по полочкам. Только когда ты откроешь рот, чтобы это произнести, оттуда не выйдет ни звука на эту тему. Ни голосом, ни рукой, ни знаком, ни намёком через третье слово или молчание. Ни под пыткой, ни по доброй воле, ни во сне, ни как-либо ещё.

— Я про такое не слышала.

— Насколько мне известно, местные и не знают про такое.

— Как ты это сделаешь, через астрал?

— Сделать можно тысячей способов, но да, мне проще через астрал. — Я положил иглу обратно в паз. — Астрал позволит нам всё упростить. Клятва — это то, чем связывают, и связывают на уровне, где человек уже не человек, а согласие с самим собой. Её нельзя нарушить хитростью, обойти через посредника, продиктовать по буквам или нарисовать на песке. Она работает не на словах, а на намерении.

— Что будет, если я попробую?

— Ничего страшного. Ты просто не сможешь, как не можешь пошевелить ушами, если не умеешь. — Я пожал правым плечом. — Некоторые ломаются, когда упираются в эту стену слишком часто. Ты не сломаешься, ты слишком практичная.

Она думала долго, и я ей не мешал. Хороший торг начинается тогда, когда обе стороны понимают предмет.

— Такая клятва не бывает односторонней, — сказала она наконец.

Умная женщина. Мне не пришлось объяснять ей главного.

— Не бывает. — Я кивнул. — За знание платят знанием, иначе это не клятва, а рабский ошейник, а ошейник держится только пока хозяин стоит рядом с плетью. Ты отдаёшь мне право говорить об одном. Я отдаю тебе то, чего не знает в этом мире вообще никто.

— Что именно?

— Кто я такой и зачем я здесь.

В гараже стало очень тихо. За стеной проехала машина, первая за это утро, звук ушёл, и снова стало слышно, как капает с потолка на брезент над Лао Баем.

— Ты не обязана соглашаться, — сказал я. — Скажешь «нет» — и мы вернёмся к первым пунктам, и ни один из них тебе не понравится. Скажешь «да» — выйдешь отсюда живой, с целым лёгким, с руками, с головой, полной того, чего тебе больше никто не расскажет, и с возможностью действовать. А ты хочешь действовать, Лидия. Живая ты можешь вытащить своего Германа. Мёртвая — нет.

Она даже не стала делать вид, что раздумывает.

— Да.

Я усмехнулся. Одна секунда. Без просьб, без выторговывания времени до вечера, без «дай подумать». Восемь лет при Айронфесте и годы до него научили её главному, чему вообще может научиться человек её ремесла: считать быстро и не влюбляться в собственные прежние планы.

— Тогда слушай список.

Список мы согласовывали двадцать минут, и это был лучший торг из всех, что я вёл в этой жизни.

Она билась за каждое слово, и билась правильно, как фермер торгуется на рынке за телегу удобрений, от которой зависит урожай и жизнь его детей. Про то, что вышло из моего ядра, — согласна сразу. Про голос, который говорил моим ртом, — согласна. Про всё, что прозвучит в этом гараже, — согласна.

А вот на духах она встала намертво.

— Нет, — сказала она. — Если я не смогу объяснить, откуда взялся огонь, я не смогу объяснить и почему провалилась. Меня будут спрашивать, и не только Герман. Я не могу выйти отсюда с провалом без причины, целитель, я тогда труп в первый же вечер.

— Ты хочешь рассказать про подчинение душ.

— Я хочу иметь право сказать, что у тебя есть боевой козырь астральной природы, которого никто не ждёт. Без деталей. Без числа. Без того, чем он является.

Я подумал. Она была права, и её правота работала на меня: провалившаяся Лидия Вейн, которая не может объяснить провал, вызывает больше вопросов, чем провалившаяся Лидия Вейн, которая честно докладывает, что у мальчишки нашёлся неучтённый козырь.

— Согласен. Одна фраза, без деталей, без числа, без природы. Если кто-нибудь начнёт тянуть за эту нитку, ты упрёшься в стену и объяснить, почему упёрлась, не сможешь.

— Принимаю.

Про то, что я работаю иглами, не было смысла прятать, как и про мои целительские способности. Это то, чем я и так собирался торговать, а хорошая репутация должна быть на чём-то основана.

Про Ингрид и Давида она попросила закрыть, и попросила очень спокойно.

— Зачем тебе? — удивился я.

— Затем, что если я смогу об этом говорить, у меня появится соблазн. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Я торгую информацией, целитель, это моё ремесло. Я не хочу, чтобы в трудную минуту у меня в кармане лежал товар, за который ты меня убьёшь. Закрой, и мне будет легче жить.

Вот за это я готов был её уважать. Профессионал, который знает свою собственную слабость и просит связать себе руки заранее.

— Закрою.

Про мою прошлую жизнь и всё, что она сейчас услышит, — согласна, и тут она даже не стала спорить.

— И последнее, — сказал я. — Ты не сможешь рассказать никому, что дала эту клятву.

Вот тут она задумалась крепко.

— Это плохо. Если я не смогу объяснить, почему молчу, меня начнут ломать.

— Ты сможешь объяснить, что молчишь. Не сможешь сказать почему. — Я развёл руками, вернее, одной. — Профессионал, который держит часть информации при себе, никого не удивляет, таких уважают. А вот тот, кто признаётся, что связан