Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

пошёл в другую сторону. Он свернул в проулок без единого номера, прошёл мимо калитки, за которой заходился лаем пёс, перелез через сугроб у колонки и ни разу не остановился, будто вырос на этой улице. На стрелку он больше не смотрел. Мы трое гуськом шли следом, и Жека, по-моему, боялся отстать сильнее, чем собак.

Ещё минуту назад Серый не знал, куда идти, а теперь уверенно вёл нас через незнакомые проулки. Вот это компас. За такой и десяти тысяч не жалко.

У калитки с перекошенным почтовым ящиком ноги у Серого встали сами. Он качнулся вперёд, но шага дальше не вышло.

— Как ты вышел-то сюда? — не выдержал Жека.

— Сам не знаю, — ответил Серый. — Ноги принесли.

Серый захлопнул крышку и, щурясь в свете дальнего фонаря, перечитал зарок над компасом.

— Довёл, выходит, — понял он и сунул компас за пазуху.

Во дворе скрипнуло крыльцо, по снегу запрыгал луч фонарика. Открыла маленькая старушка в пуховом платке и посветила нам в лица по очереди, начиная с Серого.

— Алевтина Степановна? — заговорил я первым. — Мы от Инны Сергеевны.

— Вы тоже от Гриши? — Старушка опустила фонарик и хитро прищурилась. — Вчера одни уже приходили. Только самое ценное я от них припрятала.

Алевтина Степановна ещё раз посветила мне в лицо, подольше, будто сверяла меня с тем, что рассказала ей по телефону Инна Сергеевна. Потом молча отступила от калитки и пропустила всех четверых.

— От Гриши, — подтвердил я на ходу и показал ей бланк. — Адреса он вписывал сам.

Хозяйка провела лучом по столбику адресов, кивнула и пошла к крыльцу по тропинке шириной ровно на одного человека.

Ещё в сенях ступень «Издали» обшарила для меня весь дом. Ни в комнате, ни за печкой не светилось ни одной яркой плашки, будто здесь подчистую прошлись веником. Только у входной двери, над чем-то тёмным на гвозде, висела одна бледная, как написанная карандашом и наполовину стёртая.

В комнате было чисто и пусто, как на полке после распродажи. Жека завертел головой.

— А сундук где? — удивился он. — Гриша говорил, у всех бабкины сундуки.

— Наврал твой Гриша, — отрезала Алевтина Степановна и стала разматывать платок. — У меня комод.

— Фигурально, значит, — буркнул Серый.

Хозяйка усадила нас за стол под клеёнкой и села напротив. Видно было, что она рада: наконец есть кому рассказать.

— Вчера днём двое приходили, — начала она. — Молоденькие, в одинаковых куртках, у одного бородка. Вежливые, аж зубы сводит. Фургон белый у колонки бросили, сюда пешком дошли. «Мы, — говорят, — от Гриши, из мастерской». И спрашивают не меня, а мужа, по фамилии и с инициалами. А моего Шерстобитова девять лет как нет.

— Что взяли? — спросил я.

— Всё, что чудило, — с удовольствием перечислила она. — Ухват: только тронь, он сам чугун из печи подаёт. Решето: мука через него без всякой тряски сыплется. Будильник: звонит не когда заведёшь, а когда надо. Что мне ухват, я в печке с девяносто восьмого не готовлю. А будильник мне на что? Мне и так никуда не надо. Деньги отдали сразу, торговаться не стали. Вежливые!

Про белый фургон я слышал от Эдика Сысолятина, перекупщика из Берёзовского: в Монетном такой же увёз у него из-под носа прялку, и тоже без торга.

— А это мне оставили. — Алевтина Степановна достала из комода сложенный лист и разгладила его на клеёнке. — Вы от Гриши, и они от Гриши. Ну-ка скажи: эти ваши или не ваши?

Бланк был печатный, с чёрной ладьёй в углу, точь-в-точь как визитка Кирилла: расписка о том, что продавец деньги за вещи получил. В графу «Продавец» заранее, от руки, вписали «Шерстобитов М.». Запись зачеркнули, и над ней крупный сердитый почерк вывел «Шерстобитова А. С.».

— Это я, — похвасталась хозяйка. — Говорю им: вы мне покойника в бумагу не пишите, пишите живую. И сама поправила, при них. Бородатый аж покраснел.

Потом я по привычке заглянул в самый низ бумаги, как в пятницу в договор аренды Дома быта. Там мелким шрифтом было напечатано «основание: квитанция №», а дальше от руки вписано: «4471 от 11.10.2004».

— А номер этот они вам показывали? — спросил я.

— А чтоб поверила, — фыркнула хозяйка. — Вот, мол, ваш номер, из Гришиной книжки. Я и поверила: мужнины квитанции у меня в комоде, номер сходится. Мой Шерстобитов рабочие сапоги через весь город к Грише возил, лучше Гриши, говорил, подмётку никто не ставит. А забирать ему было некогда, смены. Так Гриша готовое сам привозил, на автобусе, и с квитанцией. А мне он валенки подшивает без всяких квитанций, по знакомству.

У Гриши книжка своя, сапожная, и если он сам вёз заказ, то писал прямо в квитанции, кому и куда. Я положил рядом с бумагой «Ладьи» Гришин бланк. У третьего адреса на нём стояло «Алевтина Шерстобитова», то есть живая хозяйка, которую Гриша знает в лицо. В бланке «Ладьи» стоял человек из квитанции две тысячи четвёртого года.

— Не наши, — ответил я хозяйке. — И не от Гриши.

Как Гришины старые квитанции попали к «Ладье», я мог только гадать. Гриша в ночь на субботу ушёл к ней в Дом: работает у себя, по своим квитанциям, но аренду за мастерскую теперь платит «Ладья». А кто платит аренду, тот, надо думать, и в шкафы заглядывает.

По чужим старым записям «Ладья» ездила и раньше, с копией отцовской книги Ветровых. Теперь у неё в руках оказались Гришины квитанции: к каждому клиенту можно прийти «от Гриши» и показать номер. Только старые записи её и подводят. В квитанции люди остались такими, какими были в две тысячи четвёртом, и покойники там живы. А спящих вещей «Ладья» не видит, так что у хозяйки взяла только то, что и так чудило.

А бабушка Пестова тоже двадцать лет носила Грише обувь. Надо думать, и её квитанции у «Ладьи», и по ним рано или поздно выйдут на Тимофея и на сундук. Ждать торгов было нельзя: утром — к Пестову за доверенностью и искать сундуку покупателя, ночью — к Книге.

— Номер, фамилия, — протянул Жека, разглядывая обе бумаги. — Как Кирилл Андреич нам в «Моторе» давал, только там ещё номер ряда