Небесный этюд 3 - Слава Лунич
Вторую очередь я дал короткую. Под капотом у него задымилось, и на моё стекло плеснуло маслом. Он завалил машину на левое крыло, потянул к полю за дорогой и на выходе чиркнул плоскостью снег.
Дальше смотреть было особенно не на что. Его перевернуло через нос, куски разлетелись по полю метров на сто, и бомба сработала уже потом, когда от машины ничего целого не осталось. Чёрное пятно на снегу вышло длинное и косое. Я запомнил его вместе с костёлом и мостиком через канаву, чтобы было что доложить, и только после этого посмотрел на часы и на землю под собой.
Земля была чужая. Передний край остался позади, впереди по курсу лежало ровное поле с ветряком, и от него в мою сторону уже потянулись трассеры, редкие и с виду медленные. Я отвернул с набором, и Артём пристроился раньше, чем я договорил команду.
Собрались над излучиной. Кузьмин привёл своих в полном составе, Косых доложил, что верхних они держали и вниз не пустили ни одного, а у Бурцева оказалась перебита антенна и распорото полотно на руле поворота. Он этого не заметил и узнал уже на земле, от Заболотного, который встретил его у капонира с палкой в руке и первым делом полез смотреть хвост.
‐ «Кама», ваш упал у костёла за передним краем, наблюдали с земли, — «Липа» помолчала. — И тот, что у просеки, тоже видели.
Садились по одному. Полосу к тому времени раскатали до наста, и на пробеге машину слегка водило, а на рулении приходилось поддавать газу. Полк привёз три сбитых и ни одной потери. Юдин наверху продержал прикрытие весь бой, вниз его не отпустил, и в разборе Батя упомянул это в первую очередь. Разбор он проводил у крыла моей машины.
‐ Двадцать две машины, сорок восемь минут, три сбитых: Кузьмин, Опарин, Соколов. Переправы целы, потерь нет. И один комэск, который увёл низ на семь километров за передний край. Кто вёл низ, пока ты его догонял?
‐ Воронов.
‐ Воронов, — согласился Батя. — У Воронова своё звено. Взял и вернулся. Не потом. Сразу.
Пётр стоял рядом, смотрел в снег и молчал, а когда Батя ушёл к КП, объяснил вполголоса, что низ он вёл ровно четыре минуты и за это время успел дважды подумать, куда меня понесло.
‐ Он с бомбой шёл.
— Так и я про то же, — Пётр наконец поднял на меня глаза. — С бомбой он тебе куда денется.
Клава пришла к машине, когда Кондрат уже открыл лючки.
‐ Сколько очередей?
‐ Три.
‐ Длинные?
‐ Первая длинная, вторая короткая. И одна впустую.
Она пересчитала оставшиеся звенья, отметила что-то себе и ушла, ничего не ответив про впустую. Про такое она вслух не говорит, но помнит долго и на следующей заправке смотрит пристально.
Второй раз подняли в пятом часу по вызову. Полчаса утюжили над плацдармом пустое небо, немец больше в тот день не появился, и садились уже в сумерках. Наст к вечеру блестел, высоту прикинуть было трудно, и Мезенцев сел с перелётом на треть полосы, а потом объяснил, что это не перелёт, а расчёт с запасом.
Подтверждение с земли пришло затемно по телефону через дивизию. Кондрат вынес банку и всю дорогу от землянки держал её за пазухой, чтобы краска не загустела на морозе. Место на борту он обмыл бензином и подождал, пока просохнет.
Кисточку он держит тремя пальцами и ведёт в три приёма: два луча, потом ещё два, потом нижний. Краску разводит гуще, чем надо, так что звезда получается чуть выпуклой на ощупь.
‐ Тридцать три, — он отвёл руку и посмотрел на ряд издали. — Ровно легла.
Потом растопырил пальцы и приложил их к борту, между последней звездой и швом у хвоста. Приложил дважды, будто в первый раз ему не понравилось.
‐ Ещё одна, командир, и всё. Борт кончился.
К Новому году Спиридоныч начал готовиться с двадцатых чисел и первым делом поставил на ход бричку. Она стояла за домом с ноября без одного колеса, оно всё это время подпирало стену, целое и даже не расшатанное. Надевали втроём: двое поднимали ось жердью, как рычагом, третий насаживал. Чеку Пахомыч выточил из гвоздя, шину подбил и объявил, что ход у неё лёгкий, а стало быть, хозяин был человек справный и бросил её не от хорошей жизни.
Заболотный, дважды в ноябре запрещавший её трогать, посмотрел на всё это и промолчал. Одно дело разобрать чужое на дрова, другое дело — починить. Ковригин на всякий случай завёл бумагу: во временном пользовании, вернуть владельцу по первому требованию, и заставил Спиридоныча расписаться.
Ездил на ней Спиридоныч далеко, за восемь и за двенадцать километров, и брал с собой мыло и сахар. Махорку не брал: местный табак был крепче нашего, на нашу махорку смотрели вежливо, но без интереса. Переговоры с местными ему по-прежнему давались с трудом, зато торговался он, отчаянно жестикулируя, и этого хватало.
Привёз он в общей сложности четырёх гусей, мешок свёклы, две головы капусты и бутыль чего-то мутного. Ее сдал Ковригину сам, не дожидаясь вопросов.
‐ Это не мне, это подарили, — объяснял он от дверей. — Я и не просил. Женщина в возрасте, у неё сын неизвестно где, она мне и сунула.
‐ Расписывайся вот тут, — Ковригин держал бумагу на вытянутой руке. — Выдам тридцать первого. И не тебе, а через комэсков.
Гусей пустили в лапшу, ее вышло два котла, и хватило всем по разу. Спиридоныч объяснил, что гусь в лапше даёт больше пользы, чем на блюде. За ёлкой ходили Лапшин с Дороховым. Лес за три километра оказался сосновый, и ёлки в нём не нашлось ни одной. Срубили сосновую верхушку, приволокли, поставили в ведро с песком у печки, и к вечеру она в тепле обвисла, с нее посыпались иглы и попали в котёл. Спиридоныч вынес её во двор молча, и никто, кроме Лапшина, об этом не пожалел.
Ответ от матери привёз Ковригин двадцать седьмого вместе с папкой из дивизии и отдал мне