Русский мотор - Виктор Гросов

— У нас второй двигатель начат, такой же, как у вас на освещении. Завтра с Корнеевым посмотрим, хватит ли его на вашу работу. Подойдет — посчитаю, во что обойдется вместе с установкой.

— К полудню приезжайте, — сказал Панов. — Посмотрите, посчитаете, тогда и условимся.

В записной книжке я отвел будущему экипажу отдельную страницу: вес ящика, четыре версты, потерянные полдня. Ниже оставил место для платы извозчику и числа срочных поездок за неделю: с этими цифрами стоило вернуться к Панову. На предыдущей перечислил станки тарной мастерской, отметил порядок работы и час завтрашнего осмотра. Панов прочел записи, вписал одну пропущенную операцию и вернул карандаш.

К Вере мы с Аркадием пришли под вечер. По дороге он допытывался, удалось ли получить деньги. Я ответил, что удалось, и попросил обойтись без поздравлений на всю улицу. Приятель немедленно перешел на торжественный шепот, от которого оглянулась проходившая женщина.

Фонари уже зажгли, однако между ними приходилось смотреть под ноги: в протоптанном снегу темнели комья, у водосточной трубы намерзла скользкая полоса. Из окон лавок падал желтый свет. После моего Петербурга здесь казалось непривычно темно. Зато каждую открытую дверь замечал издалека: из одной тянуло свежим хлебом, из другой — кожей и дегтем. Возле мясной лавки собака вылизывала снег, старательно обходя острые щепки.

Над входом висела вывеска: «В. Соколова. Галантерея». В магазине было тепло. За прилавком лежали перчатки, стояли коробки с воротничками; из приоткрытого ящика выглядывали мотки тесьмы. Вера заканчивала с покупательницей и знаком попросила подождать.

Без шубы она оказалась стройнее, чем я представлял. Темно-зеленое платье, широкое в плечах, плотно облегало талию; у горла и на манжетах белела узкая отделка. Каштановые волосы были собраны на затылке, и хорошо виднелись маленькие уши. Вера держалась прямо, а за нужной коробкой тянулась, даже не глядя на полку.

Покупательница пыталась натянуть тесную перчатку и сердито расправляла пальцы. Вера без спора вынула другую пару, положила рядом. Та примерила, несколько раз сжала ладонь и перестала хмуриться. Я заметил, что голос у Веры за прилавком был спокойнее, чем вчера в вагоне; покупательницу она не торопила, хотя мы уже ждали у двери.

Я снял шапку, расстегнул пальто. На усах Аркадия оттаивали крупинки инея.

Проводив покупательницу, Вера повернулась к нам.

— Ну как, Николай? Хватило вчера двух поездок? Или потом вернулись и катались без нас?

— Я бы еще прокатился с вами. Когда вы сможете?

Хотел отшутиться, а спросил всерьез. Вера придержала крышку коробки, потом закрыла ее и отодвинула.

Вера все еще держала ладонь на крышке коробки. Я ждал ответа и с досадой понимал, что волнуюсь: еще минуту назад приглашение казалось делом нехитрым. Аркадий кашлянул возле полки. Уж он-то непременно заметил.

— Послезавтра могу уйти пораньше. Если погода будет хорошая.

Аркадий занялся перчатками. Я согласился, а Вера уже выдвинула другой ящик.

— А теперь покажите, что вы на себя надели. С перчатками я уже знакома. Воротничок вам Лиза выбирала?

— Она достала из ящика, я надел.

— Тесен. Вы его то и дело поправляете. Вот, посмотрите такой.

Она разложила передо мной два воротничка, объяснила разницу. Я выбрал тот, который не стеснял шею.

Я считал воротничок пустяком, но позже выяснилось, что разговаривать с заказчиками гораздо приятнее, когда тебя при этом не душат. Вера заметила, как я повертел головой, и довольно кивнула.

Снял правую перчатку, расплатился. На повязке у запястья разошелся узел.

— А это еще что? — спросила Вера.

— Рукав у мотора зацепился, — сказал Аркадий. — До сих пор не знаю, как успел его оттащить.

— Не надо, — попросил я.

Он все-таки рассказал, как затянуло рукав. Вера отложила покупку, выдвинула ящик и достала белую полотняную тесемку.

— Дайте. Я только снаружи закреплю, а дома Лиза перевяжет. Вы опять во что-нибудь полезли?

— Нет, сегодня только смотрел.

Она обвела тесемку поверх повязки, завязала у края и проверила, не туго ли. Я пошевелил кистью. Аркадий на сей раз удержался от замечаний. Вера отпустила мою руку и взялась за оберточную бумагу.

— Чуть не забыла про ювелира Розена. Вы к нему собираетесь?

— Он что-то передавал? — спросил я, ссыпая сдачу в кошелек.

— Просил завтра не опаздывать. Заходил за тесьмой, велел напомнить, если увижу вас или Елизавету. На камни покупатель нашелся, утром придет смотреть. А сам Розен сегодня по делам уехал, мастерскую рано закрыл.

— Коля, ты все-таки оставил у него брошь? — Аркадий перестал вертеть перчатку.

— Ту самую? — уточнила Вера и, не дождавшись ответа, продолжила: — Он будет продавать камни отдельно. Вы ведь так распорядились?

Я убрал кошелек и посмотрел на Веру. Ни броши, ни человека, которому ее отдали, припомнить не мог.

— Завтра начнет разбирать?

— Утром. Он уже откладывал. Николай, Лиза знает?

— Сегодня с ней поговорю. Напомните адрес, пожалуйста.

Вера переглянулась с Аркадием, назвала адрес. Он подтвердил, что дорогу знает. Я сделал запись рядом с часом осмотра тарной мастерской и принялся застегивать пальто. Вера еще перевязывала сверток.

— Я помню эту вещь у вашей матушки, — сказала она, протягивая покупку. — Очень прошу, поговорите с Елизаветой сегодня.

— Поговорю. Спасибо, что сказали.

Аркадий проводил меня домой. У крыльца я попросил его зайти за нами с сестрой к восьми и вместе поехать к Розену. Он согласился, пожелал доброй ночи и подождал, пока я отопру дверь.

Елизавета сидела в столовой. Возле нее лежали ножницы и сложенное полотно. Я положил покупку на край стола, передал привет от Веры, затем упомянул Розена.

— Ты сам все решил, — сказала она, не поднимая головы.

— Завтра он собирается разобрать брошь. Ты знала про срок?

Она положила ножницы, посмотрела на меня и вышла. Я остался возле ее стула, не сняв пальто. Рядом с ножницами был приготовлен еще один чистый кусок полотна — для моей руки.

Лиза вернулась с рисунком и сложенным вдвое листком. На плотной бумаге были обведены камни, дужка застежки; рядом брошь изображалась с оборотной стороны.

— Вот его расписка. Ты мне оставил, чтобы не потерялась.

Я развернул лист. Розен принял брошь на продажу и выдал Николаю тридцать рублей вперед, в счет будущей выручки. До утра двадцать первого деньги можно было вернуть и забрать вещь целиком. После этого ювелир получал разрешение вынуть камни, продать их