Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Раньше головку со звездой мне показывала только «Смена» — такой, какой она была до замены. Теперь такую же поставил Сеня, и я видел её своими глазами.

Я повертел запястьем под лампой. Головка со звездой смотрелась так, будто всегда здесь стояла. Приятно было наконец увидеть часы такими, какими их когда-то задумали.

— Вот теперь часы, — проворчал Сеня, вынимая лупу из глаза. — Столько лет с чужой головой проходил, а ещё оценщик.

— Ходил, пока мастер не нашёлся, — ответил я.

Сеня крякнул и полез убирать пинцет, но видно было, что ему приятно.

Уходить он не собирался. Он сидел на табуретке, грел руки у фонаря и громко, на весь магазин, рассказывал, сколько в той коробке было чужих винтов и какие дураки их когда-то ставили. Лариса дважды начинала сводить кассу и дважды сбивалась на Сениных винтах.

— Беляев, я так до утра считать буду! — пожаловалась она. — Мне в семь закрываться!

Попроси я сейчас Сеню на выход, фонарь потерял бы силу, и на прилавке осталась бы жестянка с керосином, которую Дерябину уже не продашь.

— Своди в подсобке, Лар, там тихо, — предложил я. — А гостя не гонят, пусть сидит сколько хочет.

Лариса поджала губы, но ящик с выручкой забрала и ушла в подсобку.

Едва за ней закрылась дверь, Сеня бросил свои винты.

— А ко мне опять приходили, — сказал он тише.

— Кто? — спросил я.

— Из «Ладьи», молодой, в пальто, бородка как приклеенная, — описал Сеня. — На той неделе. Спрашивал, не передумал ли я. Шестьдесят тысяч за ключницу совали, по телефону сто сулили, а теперь он про подвал завёл: хозяин у подвала новый, бумаги новые, поглядим, как с арендой выйдет. Я долг за подвал закрыл, а он теперь пугает, что новый хозяин аренду пересмотрит.

Сеня покосился на дверь подсобки:

— Ключницу я не продам. Только одному мне её не удержать.

— Я ж тебя ещё тогда звал, — напомнил я. — Вступай к нам в Дом быта, Сеня.

— В Дом быта, — повторил Сеня, будто пробовал слова на зуб. — А мне там что?

— Придут ещё раз — говорить будешь не один, а при свидетеле, — пообещал я. — Позвонишь — приеду, и не один. А бумаги от нового хозяина сперва неси мне, прочту до подписи.

— Чтоб было кому позвонить, когда опять придут, — рассудил Сеня. — Это годится.

— Ночью и запишу тебя, — сказал я. — Приходи через свою ключницу, я встречу. Она так и останется у тебя на Калинина, только дверь станет общая, нашего Дома.

— Ночью так ночью, — согласился Сеня. — Я так и так до трёх не сплю.

Он встал, нахлобучил шапку и подвёл черту:

— Что хотел, сказал.

Фонарь я погасил, только когда за Сеней закрылась дверь. Огонёк ушёл в фитиль, и в магазине стало темно и обыкновенно. Теперь я знал, что сказать Дерябину.

Лариса вышла из подсобки с ящиком под мышкой.

— Ушёл? — спросила она, оглядев пустой магазин.

— Ушёл, — подтвердил я. — Я тоже пойду. Отнесу фонарь Дерябину. Деньги сегодня же привезу.

— Закрою в семь сама, — ответила Лариса.

* * *

В подвал Дома быта на Кировградской я спустился без десяти семь, с фонарём, завёрнутым в хозяйкино полотенце. Валентина Петровна отперла мне приёмную, зажгла лампу над стойкой и села за свой стол разгадывать кроссворд. На полках невостребованного висели на нитках квитанции с семьдесят первого года. Из кирпича над её столом торчал пустой гвоздь: недолго на нём висели Тонины ходики, тридцать семь лет пролежавшие в этом подвале. Теперь они куковали у Зубаревой.

Фонарь я развернул и поставил на стойку. За минуту до семи «Амфибия» ощутимо дёрнулась на запястье. Я взглянул на циферблат: секундная стрелка на миг замерла и снова пошла. Через минуту придёт гость. Я встал лицом к двери. Раньше здесь Дерябина объявляли Тонины ходики, теперь мои часы. Ровно в семь на лестнице щёлкнула крышка «Молнии», и дверь открылась.

— Милости просим, Валерьян Фомич, — встретил я гостя.

Под руку Дерябин вёл Зубареву. Нелли Борисовна одолела последнюю ступеньку, опираясь на палочку и на его локоть, и, ещё не отдышавшись, похвасталась:

— Кукнула — я чайник поставила. А он вошёл минута в минуту.

— Сигнал был, — сухо пояснил Дерябин. — На сигнал не опаздывают.

— По сигналу он ко мне ходит, голубчик, — пожаловалась мне Зубарева. — А к себе ни разу не позвал.

— Звать не по уставу, — отрезал Дерябин. — Кому надо, сами придут.

Только к нему никто не шёл. За этим я его сюда и позвал.

Что это за фонарь, Дерябин понял раньше, чем я успел открыть рот. Он прошёл к стойке, не снимая шапки, и сам взял его в руки.

— Ручной, керосиновый, — определил он. — С такими осмотрщики под составами лазили, пока им аккумуляторных не выдали.

Он повернул фонарь к себе красным стеклом, белым и зелёным, по порядку, будто принимал смену. Над его сухими пальцами повисло «70», весь Именной курс: я угадал, вещь его. Зубарева тем временем прочла плашку над фонарём и покосилась на Дерябина.

— Чей? — спросил Дерябин.

— Шерстобитовых, с Сортировки, — ответил я. — Хозяин осмотрщиком был.

— Шерстобитов, — отозвался Дерябин. — Голос помню. В лицо не видал, я его только по громкой связи и слышал.

— Поставите фонарь в окно и зажжёте — придут те, кто к вам давно не заходил, — объяснил я. — Условие одно: кто пришёл, того не гнать. Прогоните хоть одного — станет простой жестянкой.

— Не гнать — это до которого часу? — уточнил Дерябин.

— Хоть до утра, — ответил я.

— Гнать не положено, — рассудил Дерябин. — Положено чай.

— Сейчас вскипячу, деточка! — откликнулась из-за своего стола Валентина Петровна и щёлкнула кнопкой электрического чайника.

Дерябин, которого деточкой не звали лет семьдесят, поперхнулся, а Зубарева засмеялась в воротник.

— Цена? — спросил Дерябин, откашлявшись.

— На барахолке за такой пару тысяч дадут, — начал я.

— Опять вы по-своему считаете, — перебил Дерябин. — За железо пару тысяч, а за дело