Диггер - Александр Науменко

— В том случае, если ударили один раз, — добавил Егор.

Жилин кивнул.

— Если ударили один раз. Если будут повторные удары, отсчёт начинается заново. Но повторные удары по одной и той же цели маловероятны. Смысла нет. Разрушили, перешли к следующей цели.

Он произнёс это с интонацией, от которой у меня свело скулы. Деловитость. Сухая, прикладная деловитость человека, обсуждающего технические параметры. Разрушили. Перешли. Цель. Как будто речь шла о ремонте, а не о городе, в котором живут двенадцать миллионов человек.

«Точнее, уже жили».

— Вода, — продолжил Жила. — Техническая вода в метро не питьевая. Дренажные системы, грунтовые воды, всё это загрязнено, даже без радиации. Тяжёлые металлы, промышленные стоки, бытовая химия. Пить можно только из запасов, которые мы принесли с собой, или из систем водоснабжения станции, если они автономные и не повреждены.

— У нас литр, — сказал Егор. — Полтора, если считать то, что осталось в бутылке Тани.

— У меня два, — сообщил Жилин. — У Крота литр. Итого четыре с половиной литра на пятерых. При минимальном расходе хватит на сутки. Может, на полтора.

Крот, молчавший всё утро, вдруг подал голос:

— Через сутки фон упадёт?

— Должен. Если правило работает, а оно работает, это физика, не политика. Через двадцать четыре часа фон будет примерно вчетверо ниже, чем через шесть часов. Если сейчас наверху, допустим, пятьсот рентген в час, через сутки будет порядка ста двадцати. Всё ещё опасно, но передвигаться можно. Короткими перебежками. Минуты, не часы.

— Мы же не наверх собираемся, — заметил Егор.

— Нет. Но в тоннелях метро радиация тоже может быть. Зависит от того, где повреждены вентиляционные шахты. Если вентшахта открыта, тоннель рядом с ней станет каналом для заражённого воздуха. Поэтому идти нужно осторожно, с дозиметром, и обходить участки с повышенным фоном.

«А куда мы собрались уходить? Что-то я этого не помню».

Я слушал и одновременно наблюдал за станцией. Мозг работал в странном режиме. Одна его часть впитывала информацию, которую выдавал Жилин, другая фиксировала происходящее вокруг, как камера наблюдения, бесстрастно и методично.

У третьей колонны от нашей стены мужчина в спортивном костюме раздавал детям печенье из пачки. Пачка заканчивалась, и он делил последние печенья на половинки, на четвертинки, чтобы хватило всем. Дети брали молча, без «спасибо», без улыбок. Протягивали руки и брали. Мужчина улыбался каждому, но улыбка сидела на его лице криво, как плохо приклеенная этикетка.

Левее, у самой стены, пожилая женщина в вязаной кофте перебирала содержимое сумки. Вынимала предмет, смотрела на него, клала обратно. Вынимала следующий. Расчёска. Кошелёк. Связка ключей. Очечник. Она перебирала эти вещи снова и снова, по кругу, и я понял, что она не ищет ничего конкретного. Просто перебирает. Держится за осколки привычного. За расчёску, которой больше нечего расчёсывать. За ключи от двери, которая, может быть, уже не существует.

— А метро-2? — вдруг спросила Таня.

Её голос прозвучал неожиданно, вклинившись в паузу между фразами Жилина.

— Что, метро-2?

Все посмотрели на неё.

— Почему бы не попробовать найти вход в метро-2? Там же должны быть убежища. Настоящие убежища, не станция метро. С запасами, с вентиляцией, с генераторами.

Жилин взглянул на неё тем взглядом, каким опытный хирург смотрит на студента, предложившего лечить перелом пластырем. Не с насмешкой, скорее с усталой снисходительностью.

— Девушка, — произнёс он ровно, — метро-2, если оно существует, а оно существует, принадлежит военным. ФСО, Министерство обороны, структуры, к которым нас не подпустят на километр. Там сейчас, если там кто-нибудь вообще есть, сидят люди, у которых приказ стрелять в любого, кто попытается войти без допуска. Мы для них не беженцы. Мы угроза безопасности. Подойдём к двери, в лучшем случае развернут. В худшем — пулю в лоб.

— Но ведь ситуация изменилась, — настаивала Таня. — Ядерная война. Какие допуски?

— Именно потому, что ядерная война. Именно поэтому они будут стрелять не задумываясь. Ресурсы ограничены. Каждый лишний рот, угроза выживанию тех, кто внутри. Нет. Забудь.

Таня ничего не ответила. Её губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как желваки обозначились на её скулах. Она не обиделась. Она думала. Прокручивала ответ Жилина, искала контраргумент. И не находила.

Егор положил руку ей на колено. Коротко сжал. Она накрыла его руку своей.

— Со станции нужно уходить, — проговорил Жилин, возвращаясь к прежней теме. — Тысяча человек в замкнутом пространстве, это катастрофа. Кислород, вода, санитария. ФВУ работает, но рассчитана на проектную мощность, а не на полную загрузку. Через двое суток здесь будет нечем дышать. Через трое, начнутся болезни. Если в канализационных системах станции что-то сломается, а оно сломается, — ещё раньше.

— Куда уходить? — спросил Егор.

— От центра. На окраину. По тоннелям. Сокольническая линия идёт на северо-восток. «Чистые пруды», «Комсомольская», «Красносельская», «Сокольники», «Преображенская площадь», дальше. Чем дальше от эпицентра, тем ниже фон.

При слове «Сокольники» у меня что-то дёрнулось внутри, коротко, болезненно, как будто задели оголённый нерв. Сокольники. Анин район. Анин дом. Станция «Сокольники», мелкого заложения, глубина девять метров.

Жилин продолжал:

— Проблема в том, что гермозатворы закрыты. Чтобы пройти по тоннелю, нужно либо открыть затвор, либо обойти через коллекторы, как мы пришли сюда. Затвор открыть можно. Там ручной привод есть, но это нарушит герметичность станции. Заражённый воздух из тоннеля пойдёт сюда.

— А через коллекторы? — спросил я.

— Можно. Дольше, сложнее, но можно. Я знаю маршруты. Крот знает. Егор, ты вроде тоже ориентируешься?

— На этом участке, да. Дальше «Красносельской» не ходил.

— Я ходил. До «Преображенки» и дальше. Есть варианты.

Жилин замолчал, и я увидел, как он покусывает нижнюю губу, левый уголок, быстро, мелко. Привычка, которую я заметил ещё в начале разговора и которая появлялась у него в моменты, когда он просчитывал варианты.

— Надо выждать, — сказал он наконец. — Часов шесть минимум. Лучше двенадцать. Дать фону наверху упасть. Тоннели между станциями не так глубоко, как сами станции. На перегонах глубина может падать до десяти-пятнадцати метров. Если рядом повреждённая