Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Потом его придавило возом, и он лежал ещё месяц и перебирал то же самое, только с поправкой на то, что успел увидеть на мельнице.

Потом было воспаление, и в воспалении он не думал ничего.

А в промежутках, когда отпускало, он просил бересту и записывал.

— Ты и в соборование думал? — спросил я.

Он не понял слова и я объяснил.

— А, — сказал он. — Нет. Тогда не думал.

Я отдал ему бересту обратно и сказал держать при себе. Потом сказал, что с весны он берётся за дело, а до весны ездит и смотрит, что коня ему дадут и что человека к нему приставят.

Богдан поклонился и пошёл к двери. У двери я его окликнул.

— Как тебя теперь звать-то?

— Богдан, государь.

— А сам себя как зовёшь?

Он подумал.

— Абдулла, — сказал он. — Я так привык.

Ему перевели имя на русский, слово в слово, и кто это сделал, сделал это не думая. Поп искал имя для чужого. Мать с отцом в Самарканде искали имя для сына. Вышло одно и то же.

Он этого не узнает, потому что для этого надо знать оба языка, сесть и сопоставить. Никто тут не сядет и не сопоставит.

Двор будет считать, что его исцелило крещение. Он сам будет считать так же, и будет считать до смерти, и переубеждать его я не стану.

А в свои полгода работы он верит меньше, чем я.

* * *

Тое же зимы приведен бысть на Москву от поганых пленник, родом бесерменин, именем Авдула, хитр же зело делу бумажному. И впаде в недуги тяжки, и трижды бысть при смерти. И рече ему князь великий Иван Васильевич: сие тебе от неверия твоего. Он же, слышав словеса сия, умилися сердцем и крестися во имя Отца и Сына и Святаго Духа, и наречен бысть Богдан, а во святым крещении Феодот. И абие отступиша от него недузи вси, аки николиже и не бывали. И сотвори той муж бумагу первую на Руси, и писаша на ней книги.

Из Жития святаго благовернаго великаго князя Иоанна Васильевича, редакция пространная.

Тридцатого декабря я стоял на стене и считал чужих коней.

Рязанцы шли рекой, снизу, от коломенской стороны. Лёд был накатан, и они шли ходко, и было их много.

Я насчитал сорок одни сани и сбился, потому что задние ещё выходили из-за поворота. Верховых было под сотню. Заводных коней вели отдельно, в поводу, и вели их не по одному, а связками.

Рядом стоял Тучко и тоже смотрел.

— Сколько до Переяславля? — спросил я.

— Сто восемьдесят вёрст, государь. Санным путём шесть дней с ночёвками.

— Шесть дней сотню коней кормить.

— Кормить, — согласился он.

Вот это я и считал.

Рязанский великий князь Василий Иванович родился в сорок восьмом году. Ему десятый год. Родители его умерли почти одновременно чуть больше года назад, и с тех пор мальчик живёт в Москве, при нашем дворе, вместе с сестрой. Опекун ему мой отец.

Землёй правят двое. В городах сидят наши наместники, поставленные из Москвы. Всё остальное держат рязанские бояре, старые, при своих вотчинах, и держат так, как держали при живом князе.

Получается земля с двумя головами, и обе головы считают себя временными.

Поезд повернул к берегу и стал подниматься на посад.

— Кто едет-то? — спросил я.

— Кобяков, Григорий Никитич. Старший у них.

Имя я знал. Кобяковы в Рязани из тех родов, что вышли из Орды при Олеге и с тех пор служат рязанским князьям, и служат хорошо. Земли у них по Проне и ниже.

— А кто с ним?

— Сын, племянник, поп. Людей своих человек тридцать. И дары.

— Дары большие?

Тучко посмотрел на меня и ответил осторожно.

— Дары, государь, ещё не считаны.

Я и без счёта видел, что дары большие. Сотня коней и сорок саней на шесть дней зимней дороги стоят как две сторожи за целое лето. Стоят они, само собой, не Кобякову. Стоят они той земле, с которой Кобяков кормится.

Земля, которая не может выставить на своё плечо восемь сторож, выставила вот это. Я это отметил и пошёл вниз.

Первого января у отца именины.

День этот в святцах называется по-другому: Обрезание Господне, а вместе с ним память Василия Великого. Но в доме, где хозяина зовут Василием, всё прочее отступает. Съезжаются гости, дарят подарок и садятся за стол.

Пост кончился неделю назад, на Рождество, и всё святки мясо на столах ежедневно, а до Великого поста пять раз в неделю. Поэтому стол был мясной.

У меня в этот день своё, и о нём никто не знает.

Тридцать семь лет первое января было для меня Новым Годом. Ёлка, куранты, отрывной календарь на стене. Тут это число ничем от прочих не отличается, и год начинается не с него.

Год тут начинают с первого марта, по старому счёту. В грамотах и в летописи стоит от сотворения мира. Помнить надо одно: для всех вокруг меня зима полностью стоит в его конце и не разрывается на части переходом с одного года на следующий.

Я сидел за отцовским столом и думал о том, с чем мне не с кем было поделиться. Начинался тысяча четыреста пятьдесят восьмой год. Мне так удобнее и привычнее.

Кобяков сидел ниже Ховрина и выше Челяднина, и место это было выбрано кем-то умным.

Ему лет пятьдесят пять. Крупный, седой, лицо тяжёлое и спокойное. Он ел мало, пил ещё меньше и слушал всех, кто говорил. Мне поклонился ровно так, как следует кланяться соправителю: не ниже и не выше.

Дары он подал утром, и подал их правильно. Отцу поднёс сорок соболей и коня. Мне саблю в оправе, хорошую, старой работы. Марье камки на летник (камка — узорчатый шёлк). Митрлполиту Ионе образ в серебре. Ничего лишнего и ничего скупого.

За столом с ним говорили трое.

Ховрин говорил о торге и о том, почём нынче в Переяславле хлеб, и слушал ответы так, как слушает человек, который проверяет свои сведения чужими.

Патрикеев говорил о здоровье князя-сироты, и говорил долго, и было в этом что-то от вежливости человека, который придерживает дверь.

Челяднин говорил о кормах по станам и о том, где рязанский поезд ночевал.

А Басёнок не сказал ему за весь вечер ни слова и ни разу в его сторону не посмотрел. Он в августе назвал рязанское плечо бере́га щелью и