Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Шесть сотен, — проговорил барон, дочитав. — А дальше что с ними станет?

— А дальше, Пётр Кузьмич, начнётся самое занятное. — Я и сам думал об этом весь вечер, и вслух додумывал охотно. — Сотня уйдёт подписчикам: они деньги давали вперёд. Их список у Порфирия Саввича. Полторы сотни возьмут книжные лавки здесь и в Москве. Ещё сотню разошлёт ведомство по губернским больницам, по одной в каждую, это уже сговорено. Остальное разойдётся за зиму. И вот тут считайте со мной.

— Да считаю! — кивнул барон. — Куда ж мне деваться?

— Всякую книгу в лавке покупает один, а читают пятеро, — продолжил я. — Всякий уездный лекарь, которому она попадёт, перепишет из неё листы для себя, потому что книга дорога, а бумага дешева. К весне её прочтут сотни людей, которых я в глаза не увижу. И кто-нибудь в Иркутске наложит по ней повязку, о которой я не узнаю никогда.

Я поглядел на тюк, и на душе у меня было странно.

Год я учил руки. Свои, Никитина, сиделок, по одной паре за раз. А это была первая вещь, которая станет учить руки сама — в городах, куда я не доеду, и после меня. Знание впервые уходило от меня насовсем, и провожать его было радостно.

— Один экземпляр государыне, — распорядился барон, у которого от важности момента проснулась вся его хозяйственность. — Через ведомство, с письмом, честь по чести, она в этом деле покровительница. Один Виллие, куда ж без него. Один отцу твоему в Москву, я сам надпишу. Один Робеку, старик заслужил. И один сюда, в дом, на полку, и чтоб никто не таскал!

— Себе-то возьмите, Пётр Кузьмич.

— А это, по-твоему, кому? — Барон прижал книгу к груди. — Это и есть себе.

— А матушке моей? — немедленно спросила Настя.

— А маменьке твоей я свой почитать дам. — Барон подумал и уточнил. — Подержать.

— Благодарствуйте, Пётр Кузьмич, — невозмутимо отозвалась Дарья Гавриловна. — Осчастливили.

Разошлись за полночь, довольные, и дом затих так, как затихает только счастливый дом. Я у себя ещё посидел над листом, дописывая Виллие про свинину и крутой вар, и уже задувал свечу, когда внизу, у ворот, стукнуло.

Ночью. В ворота.

Я замер со свечой в руке и услышал, как заскрипел засов, как заговорили в передней глухие голоса, как по лестнице пошли шаги. Знакомые шаги, ровные, канцелярские, только быстрее обычного.

Дверь отворилась, и на пороге встал Андрей.

Брат был в дорожном, со шляпой в руке, и по одному его лицу, серому при свече, я понял всё, что требовалось понять. Андрей Салтыков никогда не приезжал ко мне, не прислав наперёд записки. Андрей Салтыков никогда никуда не ездил ночью, он этим гордился, у него и присутствие, и сон шли по часам.

Стало быть, случилось то, что не ждёт до утра.

Двор, фрейлина, серый кафтан, Виллие. Мысли мои за секунду перебрали всё, за что я боялся, и ни на чём не остановились.

— Андрей. — Я поставил свечу. — Говори.

— Дело не требует отлагательств. Нужно разобраться с твоими врагами. Хотя бы частично. Пока ещё не поздно.

— К чему такая срочность? — уточнил я.

— Капитона забирают, — сказал Андрей.

Он прошёл к столу, сел, не дожидаясь приглашения, и положил перед собой шляпу. Руки у него были неподвижны — у Андрея они почти всегда такие, и я давно выучился узнавать брата по голосу. Голос нынче был на полтона ниже обычного.

— Кто забирает?

— Бумага пришла ввечеру. Дело об истопнике велено передать в другое ведомство, человека со всем производством выдать завтра к полудню. Подписи такие, что спорить я не могу. — Он поднял на меня глаза. — Объяснений в бумаге нет. Объяснение в ней одно, и оно между строк. Кому-то наверху не нравится, что дело это лежит у меня.

Я сел напротив. Свеча стояла между нами, и пламя её было единственным спокойным предметом в комнате.

— Это ещё не всё, — продолжал Андрей. — Помнишь, я говорил, что приметы твоего серого где-то читал? Нашёл. Дело о поставках гнилого сукна, двухлетней давности. Приказчик, что вёл переговоры от поставщиков, записан у пристава так: сухой, лет пятидесяти, речь чистая, приказчичья. Дело было громкое: на нём сгорели двое интендантов. А потом его прекратили. В одну неделю, по слову, которое в бумагах не записано.

— И поставщики?

— А поставщиков в деле нет, Михайло. В том и штука. Есть приказчики, есть посредники, есть купцы третьей руки. А тех, чьи это были деньги, в деле нет, как не бывало. Понимаешь, с чем ты связался?

Я понимал. Человек из павильона говорил со мной, как хозяин большого дома говорит с приглянувшимся мастеровым, и хозяйство это явно строилось не первый год.

— Что можно успеть до полудня? — спросил я.

— Ночь можно успеть. — Андрей чуть подался вперёд, и я узнал в нём себя перед операцией. — Допрос под присягой, полный, с самого начала, при двух свидетелях из благородных. Такой лист живёт своей жизнью, его из дела не вынешь незаметно, а вынешь, так спросят, куда делся. Капитона они заберут, тут я бессилен. А вот слова его останутся у нас.

Свидетелей собрали за час. Сергей спустился одетый раньше, чем я договорил.

— Караулы на дворе с завтрашнего дня удвою, — сказал он вместо приветствия, на ходу застёгиваясь. — И в доме порядок сменю. Отец в это не вникает, а я вникну. Езжай воевать спокойно, Михайло. Тыл я тебе подержу.

Порфирий Саввич приехал со своими чернилами и, выслушав меня, молча достал второй лист, потому что писал он всё и всегда в двух списках.

К рассвету допрос лежал у нас готовый, подписанный, с крестом Капитона на каждой странице. Истопник говорил охотно, торопливо, он и сам понял, что его забирают не спасать.

А потом мы с Андреем остались вдвоём, и я сказал то, ради чего стоило не спать эту ночь.

— Меня не будет до зимы, а то и дольше. Они это знают. И знают, что двор, аптека, больница — всё это останется