Лесной Дозор 3 - Александр Вольт
Я отложил вилку, вытер губы и откинулся на спинку стула. Ну что ж, картину так картину. Правду целиком ей знать было никак нельзя, потому что она начиналась со слов «а потом я поговорил с грызунами», а закончиться могла в лучшем случае беседой с психиатром. Стало быть, будем рассказывать ту же самую историю, только через ораторское мастерство.
— Значит, так, — начал я. — Приезжаю утром на место, как ты и просила. Лагерь брошенный, вещи раскиданы, оборудование сиротливо стоит. Первым делом я, как положено, пошел по периметру. И что я вижу? Вокруг всего лагеря, по кромке, идет мелкий парный след. Зверек не крупный, граммов на восемьсот, ходит на задних лапах, прыжок длинный. Следов этих сотни. Они кругами вьются около палаток, у генераторов натоптано, на стволы сосен взбегают дорожки с царапинами от коготков.
Ольга слушала, подперев щеку ладонью, и глаза у нее заинтересованно блестели.
— Дальше смотрю под деревья. А под деревьями шишек навалом, и все свежие, со смолой на изломе черешка. Шишка сама по себе зимой так не падает, ее либо ветер рвет, либо кто-то сверху сбрасывает. Ветра в те ночи, по метеосводке, толком не было. Поднимаю пару штук, а на чешуе следы мелких зубов. На коре клочки шерсти нашел, серой, пушистой. Ну и последнее. Лагерь поставили аккурат на кладовые под корнями. В итоге орехи и сухие грибы вперемешку с грязью, а сверху фантики от галет, разлитое техническое масло, пластиковые стаканчики и прочий мелкий мусор. Ну куда это годится?
— И тут ты все понял, — медленно проговорила Ольга.
— И тут я все понял, — кивнул я. — Вот оставшееся лютой зимой на голодном пайке зверье и пошло ночью войной. Шишками бомбили, по железу стучали, инструмент растаскивали. Зверь ведь мстит понятно и просто. А людям в темноте у Разлома чего только не померещится. Тени, монстры, аномалии. Страх — он художник знатный, дорисует что хочешь.
Ольга смотрела на меня несколько секунд молча, а потом расхохоталась так, что чуть мандарин со стола не смахнула. Смеялась она хорошо, в голос, по-настоящему, и от этого смеха у меня в груди потеплело.
— Вооруженная охрана… — выдавила она, утирая уголок глаза. — Научный цвет Канцелярии… бежали от белок!
— От голодных белок, — поправил я со всей серьезностью. — Это, Ольга Владимировна, большая разница.
— Господи, а Власов-то в министерстве распинался про хамство и угрозы, — она покачала головой и взялась чистить мандарин. — Но ты все равно уж будь с ними тактичнее.
— Буду тактичнее, — пообещал я. — В следующий раз попрошу их вежливо не давить чужую еду. Со словом «пожалуйста».
Она снова фыркнула, разломила мандарин пополам и половину протянула мне через стол. И вот за этим мандарином, за чаем, что пошел следом, разговор наш как-то сам собой съехал с казенных рельс. Ольга рассказывала про город, про то, как ее в министерских коридорах в спину зовут «мерзлой», потому что улыбается она раз в квартал. Я слушал, поддакивал и думал про себя, что те, кто ее так зовет, ни разу не видели, как она хохочет над белками и делится мандарином.
А потом чай был допит, в разговоре начали возникать длинные паузы, и в одной из таких пауз мы посмотрели друг на друга чуть дольше положенного. Ольга поднялась из-за стола первой.
До спальни мы в очередной раз не дошли, и слава богу. Стягивая с меня свитер и прижимаясь губами к губам, Ольга сама свернула в игровую, утягивая меня следом за ремень.
Положение стремительно перешло из вертикального в горизонтальное с положенным учащенным дыханием, вздохами и ахами.
Нависая над Ольгой, я целовал ее шею, чувствуя губами частый пульс под горячей кожей и аромат духов, как внезапно сквозь ее дыхание послышался шепот. Тихий, на самой границе слуха, ровно такой, каким разговаривают за две комнаты через стену. Слов я не разобрал совершенно, только сам звук, шелестящий и длинный.
Я поднял голову и озадаченно замер.
— Ты что-то сказала?
— Нет, — выдохнула Ольга и пальцы ее сжались у меня на плечах, притягивая обратно. — Не останавливайся, пожалуйста, я уже близко.
Предположив, что мне всего лишь послышалось, а тем более, когда кровь в ушах шумит и женщина требует внимания, не до того сильно вдаваться в размышления что это было.
Скоро Ольга ушла в душ, долго шумела там, а вернулась разморенная, с мокрыми волосами, завернутая в мое запасное полотенце. Она устроилась на диване под пледом, пробормотала что-то про подъем в шесть и уснула так быстро, что я и моргнуть не успел. Я посидел рядом, глядя на ее спокойное лицо, потом сходил в душ сам, смыл с себя бесконечный день и вернулся в игровую. Лег рядом, осторожно, чтоб не разбудить ее, вытянул гудящие ноги и прикрыл глаза.
Сон уже подступал, когда шепот раздался снова.
Я распахнул глаза и уставился в темный потолок. Сердце стукнуло и зачастило. Звук тек ровно, на одной ноте, и в нем угадывался ритм слов, только слова эти были как за толстым стеклом. Я скосил глаза на Ольгу. Она спала, дышала глубоко и ровно, губы ее не шевелились.
А шепот продолжался. И вот что странно, шел он не из коридора и не из вентиляции. Он шел снаружи, словно с улицы. Я сел на диване и прислушался к пространству.
Точно с улицы, со стороны леса, я в таких вещах не ошибаюсь.
Только вот как такое возможно? Вокруг меня бетон в добрый метр толщиной, снаружи мороз и ночь, и никакой человеческий голос через такую стену не пройдет, хоть в упор стань и шепчи до посинения.
Разумный человек на моем месте повернулся бы на другой бок, накрылся пледом с головой и спал до утра. Но непот тянул. Не пугал, вот что удивительно, а именно тянул, звал, как зовет издалека знакомый голос, когда имени твоего не разобрать, но ты уже знаешь, что кличут тебя.
Я поднялся тихонько, чтобы не потревожить Ольгу, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Накинув халат поверх исподнего, в прихожей я сунул ноги в валенки, что стояли у стены для коротких выходов, и взялся за штурвал шлюза. Автомат брать не стал сам не знаю почему. Рука к нему потянулась и опустилась, словно кто-то мягко отвел ее в сторону.
Створка отошла, и ночь дохнула