Отдел по борьбе с милицией 2 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

— Предлагаешь потерять даже временную московскую прописку? Дорогая! Наш маленький роман — это практически сплошной праздник. За три недели, милая, начнутся уже будни. Тем более кавалер я так себе — три кило грузоподъёмность. Авоську с продуктами из магазина не донесу. Разве что сам себе трусы постираю.

— Скромняжка… Если боишься видеть меня непричёсанной, ненакрашенной и в мятом халате, не волнуйся: постараюсь. Авоську с продуктами принесу. Ты сделал ради меня много больше.

Похоже, она приняла какие-то решения ещё до стука в дверь, выработала план, начатый пощёчиной и тут же подвергшийся коррективам из-за сломанного ребра. И разубедить невозможно. Кроме, разве что, грубого «пошла на…», чего Леонид не мог и не хотел говорить.

Генеральный прокурор узнает о его «аморальном» поведении, выразившемся в сожительстве с замужней актриской? Плевать. Дальше Мяделя не сошлют.

Уснув в тесной близости одноместной койки, они проснулись часов в 11 от ударов с коридора, Айварс колотил в дверь настойчивее, чем Курочкина ночью, напоминал: к 12 часам надо сдать номер, иначе продление оплаты не войдёт в командировочные расходы. Леонид буркнул:

— Да понял я. К 12 спущусь к машине.

— Пом-мочь собраться?

Подтекст более чем ясен: ты — один, или есть кому застегнуть рубашку на отбитом ногами фюзеляже?

— Нет. Вали. Спасибо, что разбудил.

Юлия Марковна моментально оделась и упорхнула, стоило шагам Айварса удалиться. Собирался Леонид единолично. Когда спустился к «волге», ощутил зверский голод — не ужинал, потом масса переживаний плюс секс на не совсем здоровый организм. Точнее — минус в общем зачёте калорий. Но латыш был неумолим: обед откладывается, Громов велел быть готовым к очной ставке с подозреваемым по факту нападения на должностное лицо. Задержанный как раз пришёл в себя после операции, предстояли следственные действия, а ему потом — перевод в клинику Московской области, где находятся на излечении заключённые под стражу и отбывающие наказание.

В ожидании очной ставки Леонид созерцал выцветшие плакаты на стенах хирургического отделения местной больницы. Особенно раздражал один, призывающий сознательного строителя коммунистического общества соблюдать умеренность в еде. Да если бы все соблюдали умеренность как он в это утро, коммунизм построился бы не к 1980-му году, как обещал Хрущёв, а куда раньше, и строители наслаждались содеянным посмертно, потому что умерли бы с голода.

Наконец, Громов, облачённый в белый халат, вышел из реанимационной палаты, на ходу засовывая исписанные бланки в портфель.

— Он признал нападение, потому что боялся задержания за прежние эпизоды. Но только нападение на тебя. Что собирался насиловать Курочкину — отрицает.

— Сработали вхолостую. Первый арестант — обычная баба, второй — пенсионер. Ни одного действующего мента… Поз-зор! — заключил Айварс.

— Я когда-нибудь выгоню тебя за твои глупые шуточки, — рявкнул глава группы, и Леонид энергично кивнул в подтверждение: конечно-конечно, давно пора.

Громов шлёпнул печать на постановление об избрании меры пресечения, после чего вся их группа, включая оперов, засобиралась в Москву. Пообедав, конечно.

5.

Украинская история с расстрелом милиционеров, в свою очередь пытавшихся уничтожить московскую оперативно-следственную группу, получила продолжение. Прокуратура области возбудила уголовное дело о превышении командой Громова полномочий во время пресечения преступления. Дело в том, что стрелки, начинявшие пулями УАЗы так называемой геологоразведки, преимущественно погибли от выстрелов в спину и в затылок, на некоторых из них пришлось по три-четыре попадания. Как ни крути, у оперов ГУУР имелась возможность дать украинским ганменам опустошить магазины и потом скомандовать: «бросить оружие». По-человечески понятно, когда тебя хотят убить — действуешь зеркально. Но закон есть закон. Ситуация очень ясно показала, что не было никаких приказов сдаться и предупредительных выстрелов в воздух. Иначе преступники в милицейских погонах хотя бы обернулись на голос, как бы ни были оглушены собственной пальбой.

То есть произошли явное злоупотребление силой и нарушение правил применения огнестрельного оружия.

В отличие от первого примитивного наезда, когда посланцев Прокуратуры СССР огульно обвинили в мочилове абсолютно невинных ангелов в ментовских погонах, что закончилось плачевно для карьеры прокурора УССР, нынешнее дело было обставлено грамотно: да, наши украинцы нарушили закон. Но московские — не в меньшей степени, и они до сих пор на свободе.

Само собой, расследование сопровождалось давлением со стороны ЦК компартии Украины на отдел административных органов ЦК КПСС в следующем ключе: столичные, бравируя вседозволенностью, расстреливают как хотят представителей национального меньшинства на их собственной территории. Точь-в-точь как английские колонизаторы туземцев в колониях, что никак не сходится с курсом на построение единого социалистического общества СССР. Политика!

Каракозов поступил совершенно по-чиновьичьи, представив действия подчинённых в выгодном ему свете: Громов не стрелял, Ловкнис вообще не имел при себе оружия, а Воронов вывел из строя преступника, сжимавшего пистолет и угрожавшего смертью, причём рана не угрожала жизни. То есть свои не причём, прокурорский генерал перевёл стрелки на оперов из главка МВД СССР, пусть те сами расхлёбываются.

Справедливо? Не очень. Леонид прекрасно знал, что Громов — основной автор операции. Он же велел открывать огонь по своему усмотрению, когда преступные намерения милиционеров-бандитов станут очевидными, и не хотел рисковать, потому что силы местных и его группы были примерно равны, на стороне москвичей играло лишь кратковременное тактическое преимущество. Вызывать подкрепление просто не имелось технической возможности — ситуация развивалась слишком стремительно.

Тем не менее, после отмазки Каракозов поспешил дать Громову с Алкнисом задание вдалеке и от Москвы, и от Украины, а Леониду сидеть на больничном по поводу перелома ребра максимально долго. И не отсвечивать. О фактическом адресе подопечного на Патриаршьих прудах он знал в прокуратуре один.

Поскольку сведения о конфликте просочились в прессу, а «голоса» прямо-таки надрывались, называя происшедшее «новым геноцидом украинцев со стороны русских», первым геноцидом они считали голодомор 1930-х годов, Леонид не утаивал от Курочкиной, какие тучи сгустились на его горизонте.

— Но ведь ты — не на острие удара, милый?

Она вернулась с вечернего спектакля, куда ходила теперь сама, без охранного сопровождения в лице своего кавалера. Крутилась перед зеркалом, протирая лицо лосьоном или чем-то ещё, ароматно пахнущим. Слово сдержала: перед любовником всегда держалась идеально, словно с витрины, даже в домашнем обличии. Наверно, если бы также вела себя с мужем, кто знает, вдруг и не бегал бы на сторону.

— Не на острие, ты права. Но представь, к концу октября или в ноябре меня отправят в новую командировку, причём каждое новое задание сложнее и