Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

— Из-за контролёра?

— Не знаю.

— А почему тапки?

— Потому что… — Михаил посмотрел на экран. — Потому что я думал, что помню её. А, получается, помню только крупное. Болезнь, похороны, голос. А вся ерунда уходит.

— Ерунда не ерунда, — сказал Виктор Петрович. — У моей жены была кружка с уткой. Дурацкая, жёлтая. Она из неё пила чай каждое утро. После похорон я её убрал в шкаф, потому что видеть не мог. Потом через год достал, а ручка отколота. Не знаю когда. Я так плакал, как на похоронах не плакал.

Тамара Игоревна тихо сказала:

— Потому что на похоронах все смотрят.

— Возможно.

— А кружка не смотрит.

Михаил закрыл галерею. Телефон показал пустую сеть. Он хотел написать Артёму. Не «я не знаю, где я», не «прости», не «скоро». Что-то маленькое. Например: «Помнишь свой красный поезд?» Но связи не было. И, возможно, Артём давно не помнил. Игрушка лежала в кармане у отца из другой станции, у отца, который так редко играл, что даже подарок от невозможного сына выглядел как упрёк.

Геннадий Аркадьевич поднял глаза от папки. Лицо у него было бледное; дрожали только пальцы.

За окном вырос стеклянный город. В одном из зданий на верхнем этаже горело большое помещение. Конференц-зал или ресторан. Люди в костюмах стояли с бокалами. Аплодировали кому-то невидимому. Потом поезд прошёл ближе, и на секунду в центре зала показался мужчина за трибуной.

Геннадий Аркадьевич резко втянул воздух.

— Что? — спросила Тамара Игоревна.

— Ничего.

Но все уже увидели.

За трибуной стоял он. Только немного моложе, плотнее, увереннее. В дорогом костюме, с медалью или знаком на лацкане. Лицо торжественное, расправленное, почти счастливое. Люди хлопали. Камеры снимали. На экране за его спиной крупными буквами было написано: ЗА ВЫДАЮЩИЙСЯ ВКЛАД.

Поезд ехал дальше. Здание ушло назад. Огни снова стали пятнами.

— Вот, — тихо сказал Лёха. — Последний аплодисмент репетируют.

— Замолчите, — сказал Геннадий Аркадьевич.

Голос у него был не злой. Испуганный.

— Я же ничего, — сказал Лёха.

— Именно. Ничего.

Геннадий Аркадьевич достал воду, но не смог сразу открыть бутылку. Крышка не поддавалась. Абсурдно маленькая вещь. Человек, который, судя по всему, командовал людьми и требовал начальников, не мог открыть бутылку. Пальцы скользили. Одеколон пах резче.

Аля молча взяла бутылку у него из рук, открыла и вернула.

Он посмотрел на неё. Сначала с раздражением. Потом с чем-то другим.

— Спасибо, — сказал он.

— Не привыкайте.

Он кивнул.

Варвара Семёновна поставила перед Геннадием Аркадьевичем чай без сахара.

Геннадий Аркадьевич смотрел на чай так, будто там плавала повестка. Потом вдруг сказал:

— Аплодисменты бывают разные.

Никто не ответил.

— Иногда люди хлопают не тебе, — продолжил он. — А должности. Табличке на двери. Возможности получить подпись. Пропуск. Согласование. Квадратные метры. Они хлопают, потому что ты ещё нужен.

Он говорил не для них. Это было видно. Говорил в сторону окна, стеклянного города, самого себя за трибуной.

— А потом? — спросил Виктор Петрович.

Геннадий Аркадьевич усмехнулся.

— А потом у всех появляются дела.

Лёха осторожно накрыл курицу фольгой. Видимо, решил, что еда не должна слушать такое беззащитное.

— У вас семья есть? — спросила Тамара.

— Была.

— В смысле?

— В обычном. Жена умерла. Сын в Канаде. Дочь в Петербурге. Внуков я видел по фотографиям. Но у меня была работа. Очень важная.

— И что теперь?

Геннадий Аркадьевич поднял глаза. В них была злость, но уже не на собеседников. На какую-то старую вывеску, которую он сам прибил к себе на лоб.

— Теперь я пенсионер федерального значения. Так, кажется, это называется, когда все помнят, что ты был кем-то, но никто не понимает, зачем ты сейчас.

Вагон снова замолчал.

Михаил вдруг подумал, что поезд делает с людьми одну гадкую вещь: он не показывает им ничего нового. Только то, что они и так знали, но годами ставили на беззвучный режим.

В кармане тихо стукнул красный поезд. Михаил положил ладонь сверху, будто игрушка могла убежать.

Поезд стал замедляться.

Сначала это заметил не он, а тело. Рельсы начали стучать реже. Стаканы на столике дрогнули. Где-то впереди протяжно скрипнул металл. За окном стеклянный город исчез. Снова было поле, но теперь в поле стояла огромная арка, похожая на вокзальный вход. За ней виднелись огни платформы. Всё было слишком чисто. Ни снега у края, ни мусора, ни объявлений на столбах, ни человека, курящего за углом. Чистота без жизни. Так бывает в новых жилых комплексах на рекламных буклетах, где нарисованы счастливые семьи, но нет ни одного пакета из «Пятёрочки».

Динамик под потолком щёлкнул.

— Уважаемые пассажиры, — сказал тот же глухой голос. — Через пять минут прибытие на станцию Победителей. Стоянка сорок минут. Пассажирам, достигшим всего, просьба не забывать, кого они не взяли с собой.

Михаил почувствовал, как Лёха рядом перестал жевать. Аля села прямее. Тамара Игоревна прижала контейнер. Никита закрыл блокнот. Виктор Петрович убрал руку с футляра.

Геннадий Аркадьевич смотрел в окно.

Но почему-то Михаил понял: эта станция не его.

И от этого стало только хуже.