Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Пятнадцатого дали три вылета, и весь день прошёл по прежнему сценарию. Полк работал сменами эскадрилья за эскадрильей, и в промежутках никто не уходил дальше своего капонира. Спали в кабинах сидя, накрывшись чехлом; кому было неудобно, ложился на снарядные ящики, подстелив тот же чехол. Спиридоныч возил еду на стоянку в термосах, обмотанных мешковиной, раздавал прямо у машин.

Технари в эти сутки не спали толком. Кондрат поставил мне две заплаты, сменил свечу и полез искать, откуда на левом борту берётся масло. Обед он проспал стоя, привалившись к крылу на пять минут, потом дёрнулся и пошёл дальше.

Левая пушка у меня во втором вылете заклинила после первой очереди, разбиралась с ней Клава: перекос ленты в приёмнике, а виноват был не приёмник, а одно погнутое звено. Она вытащила его, показала на ладони и унесла с собой.

Клава в эти дни ничего не спрашивала. Считать было некогда, ленты набивали между вылетами, и она только записывала расход в тетрадь, а разговоры про длину очередей отложила на потом. Дорохов за весь день не спросил у меня ни одного разрешения, и я отметил это только вечером.

Артём подошёл ко мне между вторым и третьим, когда заправляли, и спросил, сколько это продлится. Я ответил, что до весны, и он обрадовался, как будто это гарантировало, что все пойдет как по маслу.

‐ Значит, три месяца, — сказал он и пошёл к своей машине.

Юдин привёл из второго вылета машину с разбитым фонарём и осколком в предплечье. Врач вынул его на месте за десять минут, и в третий вылет Юдин повёл эскадрилью сам, так как в молодом составе заменить его было некому. Нечаеву в тот день тоже не повезло: на рулении он попал колесом в присыпанную снегом воронку, и Заболотный, осмотрев потом стойку, выпускать машину отказался, пока стойку не заменят.

Шестнадцатого небо поднялось. К девяти кромка облаков ушла на восемьсот, к десяти показалось солнце, и видимость, наконец, стала приемлемой. Земля под нами была не та, какую я помнил с декабря.

По всем дорогам на запад шли колонны, и не обозы, а войска: танки с десантом на броне, самоходки, тягачи с орудиями, машины и опять танки, и это тянулось насколько хватало видимости. На перекрёстках стояли регулировщицы с флажками, от каждого расходились три-четыре колеи, накатанные за одну ночь. В стороне от дорог чернели на снегу брошенные немецкие машины, возле некоторых уже копались наши.

Полк в этот день сделал по четыре вылета на человека. Машину Ремизова накануне облетали и вернули в строй. Ведомым к Косых я снова поставил Бурцева. Ремизов пошёл в паре с Мезенцевым, за которого ещё с вечера просил Заболотный, чтобы тот не лез в район один. Наша вторая смена вышла в половине первого. Я вёл восьмёрку низом на тысяче, вторая эскадрилья над нами, и с КП передали, что немец сегодня в воздухе.

Четвёрка «фоккеров» с бомбами выдвинулась из-за леса на юге и пошла на дорогу, где у моста через речку стояла плотная колонна.

‐ Атакуем! Второй, за мной. Шестой, второй парой сзади!

‐ Парой сзади, — откликнулся Косых.

От них до моста было секунд двадцать, надо было успеть встать у них на пути. Догнать я не успевал. Бросил машину на крыло и пошёл наперерез, срезая угол, и вывел свою пару им перед носом метрах в трёхстах.

Ведущий увидел меня и дёрнулся вверх. Я дал очередь мимо с большим упреждением, вообще не целясь: нужно было не попасть, а положить трассу у него перед носом. Бомбы он сбросил там, где шёл. Все четыре легли в поле метрах в двухстах от дороги, подняв чёрные кусты земли вперемешку со снегом. Дальше он полез вверх к облакам, и там его подобрал Косых: взял коротко метров со ста пятидесяти, и «фоккер» полетел вниз с левым разворотом, задымил и ударился о землю за дорогой, не доходя до леса. Второй ушёл в облако. Оставшиеся двое разошлись в стороны и к дороге больше не совались. Сам я в этом бою не выстрелил ни разу по-настоящему. Досады не было: у моста стояло машин восемьдесят, и все они прошли, это главное.

На земле Косых обошёл свою машину, потом пошёл смотреть, всё ли цело у Бурцева, и только после этого стянул шлемофон. Ковригин поймал его у кухни вместе с Ремизовым: ему нужна была заметка в листок. Пару раз переспросил время и место, и Косых назвал деревню, а Ремизов, который в этот момент был выше и видел всё сверху, уточнил, что деревня осталась левее, а упал сбитый у отдельного двора с кирпичной оградой.

‐ У ограды, — согласился Косых.

Вечером Заболотный посчитал вслух, сколько нам теперь лететь до района работы, и сам себе ответил.

‐ Двадцать минут туда. Двадцать обратно. Плюс набор, плюс сбор над полем. Сколько остаётся на работу? Пятнадцать минут и остаётся. А завтра будет десять.

Он снял очки, дохнул на них и стал протирать подолом.

‐ Значит, поле надо менять.

Батя в этот вечер уехал в дивизию второй раз за сутки и вернулся к ночи. Ничего не объявил, но Ковригин уже к утру принёс на кухню лист с графами под погрузочную ведомость и повесил его рядом с календарём. Пахомыч постоял перед этим листом дольше всех, потом сходил за наковальней и перетащил её поближе к сараю.

Кондрат в этот вечер разложил на брезенте своё хозяйство и стал перебирать: одно идёт с машиной, другое в ящик, остальное бросаем. Ящик у него один, укладывает всегда сам, никому не доверяя, а бросить в итоге ничего не может.

Мезенцев ходил к Ковригину просить обратно немецкую карту и получил её под расписку до утра. Тут же стал мерить спичкой не дорогу до Берлина, а то, что прошли за трое суток, и вышло немало. Дальше, объявил он, пойдут быстрее. Возражать никто не стал: все и так видели это сверху.

За четыре дня полк сменил две площадки, и оба раза сборы заняли больше времени, чем сам перелёт. Действовали по одной схеме. Накануне вечером уходила передовая команда: инженер, четверо техников, радист и повозка с инструментом, ночью они смотрели поле, проверяли полосу и выставляли посадочные знаки. Утром