Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Двое пораненных у них, — отвечает Лом. Он сидит на корточках у котелка, помешивает палкой. — Тот, с мешком, в плечо. И второй, что с тобой бился, тоже в бок.

— Четыре дня гряда, — говорит Ушак.

Все поворачиваются к нему. Он сидит поодаль, как вчера, и под взглядами втягивает голову в плечи, но договаривает:

— Четыре дня. Воды нет. Мы, как сюда шли, чуть не померли, а были не раненые и с бурдюками полными. А тот, что с боком, — Кулак, — он с такой раной не дойдёт.

— А Дёма дойдёт, — говорит Грач.

Ушак кивает.

— Дёма дойдёт.

Молчим. Туман над топью редеет, и солнце, выйдя из-за верхушек, трогает мох на кромке рыжим.

— И девки с ними, — говорит Ярина тихо, глядя в кружку. — Настёна с Дуней, не смогли с нами побежать.

Никто ей не отвечает.

* * *

Сижу у огня, держу амулет, и в голове гудит.

Задерживаю внимание на нем, на секунду задумавшись, хватит ли маны мне сегодня. Панель не всплывает. Вместо неё меняется вид, понимаю что теперь я вижу фон.

Не чую, как чуял раньше, затылком, — вижу. Поверх леса, поверх стволов и мха, лежит что-то вроде второго слоя: неровная, плотная муть, гуще к топи, реже к лесу. Раньше пассивная детекция давала мне только ощущение — там что-то есть, тянет, натягивает. Картинки не было никогда. А сейчас она есть, пусть мутная как туман другого цвета, но теперь понятно, что я вижу не просто туман.

Моргаю. Слой не исчезает. Закрываю глаза — он остаётся, будто нарисован изнутри век.

От температуры? У меня жар, меня трясёт, и я вполне могу видеть то, чего нет. Или это та строка, утренняя, — визуализация, классификация, — и система просто стала больше? Проверить нечем. Только смотреть дальше.

Муть ровная, вязкая. И в ней, метрах в ста пятидесяти, ближе к топи, — точка. Не сгусток, как я ждал бы от камня. Наоборот: провал. Место, где фон проседает, будто что-то его втягивает в землю.

«Локальная аномалия: поглощение М-поля. Интенсивность: высокая».

Поглощение. Не источник — наоборот. Что-то там копит то, что вокруг рассеяно.

В голове щёлкает сразу. Кристаллы. Я находил их так же — по едва заметному натяжению, по точке, где фон вёл себя не как везде. Только те были мелкие, рядовые, и тянули слабо. А здесь тянет так, что фон проваливается аж воронкой вниз.

Крупный. Очень крупный.

Однажды я такой уже держал в руках — тяжёлый, чистый, с холодным светом внутри. Купец забрал его как плату за восстанавливающий и смотрел на него так, что я понял: это для него большая ценность, он ему нужен.

— Грач, — говорю. — Вон там, — киваю в сторону, — метрах в полутораста, ближе к топи. Тянет оттуда. Как от камня, только сильно. Большой лежит, похоже.

Грач смотрит туда, куда я показываю. Потом на меня. Он не спрашивает, откуда я знаю. Он давно не спрашивает. Слишком много раз я сворачивал с тропы и выковыривал из-под корней камень там, где ничего не было видно.

— Большой — это какой? — спрашивает он.

— Как тот, весенний. Может, больше.

Грач молчит. Потом ставит кружку на землю.

— Мяса нынче мало взяли, — говорит он. — Зерна будет много, а мяса нет.

Трёт больное бедро, морщится.

— Камень купцу — это соль. А соль по деревням на мясо сменяем. Зимой без мяса худо.

— Сейчас? — Показываю глазами на свою руку, на его ногу.

— А когда? — Грач поднимает на меня глаза. — Пока тут, возьмём. Не возвращаться же потом за ним через топь.

* * *

Допиваем травяной чай и потом идём вчетвером: я, Грач, Лом, Ушак. Грач — на посохе, медленно, морщась при каждом шаге, но идёт. Ушак хромает. Я держусь за стволы, пережидаю, пока темнеет в глазах. Ярина порывается с нами, но Грач только глянул на неё, и она осталась.

Ближе к топи фон становится гуще, в груди тяжелеет. Провал теперь прямо передо мной.

А там не земля.

Там окно. Метра три поперёк, неровное, как пролитая лужа. Вода чёрная, совершенно неподвижная, сверху гладкая, как зеркало, и в ней отражаются сосны и небо — перевёрнутые, чётче, чем настоящие. По краям окна мох, ржавый, рыхлый, пружинит под ногой. Ни травинки, ни ряски на воде. И запах — тот самый, кисло-сладкий, болотный.

Камень там, внизу. Не у кромки — в самой середине, под водой, на глубине, может, в рост. Может, глубже.

Стоим и смотрим на воду.

— Нырять надо, — говорит Лом.

Никто не отвечает. Все и так понимают.

Я перебираю в голове, кто может. У меня рука, в которой сейчас горит всё до плеча. У Грача бедро. У Ушака нога — сунуть рану в эту воду значит наверняка сгноить. Корш лежит. Тур связан, да и кто ему доверит. Кира нужна живая и сухая.

Остаётся Лом.

И тут за спиной — шорох. Ярина. Всё-таки пришла, следом, тихо.

— Я полезу, — говорит она. — У меня ни царапины, и с пацанами в речке ныряла всегда.

— Сиди, девка, — говорит Грач, не поворачивая головы. — Мужики на что.

Ярина открывает рот — и закрывает. Смотрит на Грача, на воду, на Лома. Потом вдруг разворачивается и уходит обратно, к лагерю, быстро, почти бегом.

Лом молча стягивает рубаху. Потом снимает с плеча лук, колчан — и протягивает Грачу. Грач берёт, не глядя, садится на край мха, кладёт лук на колени, стрелу на тетиву. Разворачивается лицом к лесу, спиной к топи. Лом — к воде.

Они не сказали друг другу ни слова.

— Верёвка нужна, — говорю.

Лом кивает, но одной верёвки мало: та, что была у меня на жгуте, длиной от силы в руку, а тут глубины — в рост, может, больше, да ещё до берега. Собираем, что есть. Мою, со жгута, — Кира сняла её и бросила у костра. Ту, которой Лом все прошлые ночи вязал Коршу руки, — он носит её свёрнутой на поясе и отматывает теперь молча, не глядя на меня. Ушак стягивает с себя опояску. Грач, не поворачиваясь, отвязывает от мешка ремень и кидает через плечо.

Лом связывает всё это в