Преданная. Любовь и долг - Лия Султан

Провожу рукой по волосам Ясмин, откидываю пряди с лица, заправляю за ухо. Она замирает, не веря. Я сам не верю в то, что сейчас делаю.

— Ты дура, — говорю без злости. — Но дура моя.

Она прижимается ко мне, обвивает руками шею, прячет лицо в моей груди. Её тело расслабляется, перестаёт дрожать.

— Я так испугалась, — шепчет. — Я думала, ты уйдёшь. Думала, ты меня бросишь.

Минуту назад я хотел выйти и забыть её номер. А теперь понимаю, что, блядь, не получится. Подсел, получается.

Она тянется к моим губам, а я не отстраняюсь. И я целую её так, будто это в последний раз. Потому что, возможно, так и есть. Завтра начнётся война — с женой, с отцом, с той сукой, которая слила информацию. А сейчас ещё есть минута.

— Я позвоню, — говорю, отрываясь.

— Ты вернёшься? — шепчет она.

— Не знаю.

Глава 12

Жанель

Водитель свекрови везет меня молча, пока я сижу на заднем сиденье черного «Мерседеса», смотрю на снег за окном, а внутри такая плотная, бездонная пустота, от которой хочется выть белугой, но не здесь же.

Анвар так и не приехал. Глупо, наверное, было ждать его в больнице после того, с какой ненавистью он смотрел на меня. Я раскрыла все его карты, унизила перед отцом и дядей, которого он недолюбливает. Но я потеряла его ребенка, а он даже не приехал. Ему все равно, ему наплевать на меня, на нерожденного ребенка, на родную дочь, которую вчера увезла к себе моя мама, а он даже не искал.

Моя любовь к Анвару - та чистая, нежная, искренняя, что была когда-то, - умирает. Ей не поможет реанимация и массаж сердца. Ей не вколоть укол и не дать волшебную таблетку. И вот она умирает в муках, бьется в агонии и страдает. Эта любовь - это и есть я.

Дома меня встречает наша помощница по хозяйству - Куляш, которая работает у нас восемь лет. Она смотрит на меня и, ни о чем не спрашивая, просто обнимает. Она знает только о выкидыше. О том, что ему предшествовало, — нет.

— Жаным, все будет хорошо, — гладит меня по голове. Мне, оказывается, не хватало простого человеческого сочувствия и доброты.

— Рахмет, Куляш, — говорю я в ее плечо. — Вы можете сегодня взять выходной.

Она отстраняется и смотрит встревоженно.

— Почему?

— Я просто хочу сегодня побыть одна.

Она колеблется, но кивает.

— Хорошо. Я тогда «орама» доделаю, чтобы вы поели потом. И суп готов.

— Спасибо. Я у себя.

Поднимаюсь в спальню, где только вчера проснулись в одной постели. Мы делили одно ложе тринадцать лет, и я ведь ничего не знала и даже не догадывалась. В постели Анвар был… нежным, заботливым. Все у нас было плавно и красиво.

«Мы с тобой вдвоем создали прекрасную семью, и никто не сможет ее разрушить», — говорил он мне.

Актер. Какой же он актер.

Теперь я понимаю, что из этих тринадцати лет он ни одного года не был мне верен. О днях и месяцах я даже думать не хочу. Мне противна одна мысль, что я принимала его в себе без презерватива, потому что доверяла и любила. Всевышний, только прошу, не наказывай меня сильнее, чем сейчас. Дай мне хотя бы здоровье, чтобы я смогла все это выдержать.

Я ложусь на кровать и сворачиваюсь клубочком. Тело еще слабое после больницы, низ живота ноет, но сердце болит сильнее, как будто мне грудную клетку вскрыли и рукой сжимают его сильно-сильно, а потом отпускают.

Снова плачу. Иногда всхлипывая, иногда тихо, без звука — просто соленые дорожки текут по щекам. Мне просто нужно выплакать всю мою боль, разочарование, крушение надежд и иллюзий.

Я вспоминаю его слова: «А я тебя никогда не любил. Я женился, потому что мне сказали».

Но, кажется, он вообще никого не любит, кроме себя. Даже ее — нет. Она для него лишь способ почувствовать себя значимым. Тем, кого боятся и хотят. Потому что в семье он всегда был третьим после отца и Тамерлана.

Я вспоминаю, как он бесился, когда Касым советовался с дядей, не спрашивая мнения сына. Как сжимал челюсти, когда Тамерлан предлагал решение, которое оказывалось умнее и эффективнее, чем его собственное.

А я поддерживала его, как хорошая жена. Говорила: «Папа просто привык к Тамерлану, но будущее за тобой. Ты его сын. Ты — наследник».

Какая же я была глупая.

Когда снег перестает идти, а небо начинает светлеть, мои веки тяжелеют, и постепенно я отключаюсь, но не вижу снов. Мозг отключается, перезагружаясь, давая мне возможность отдохнуть.

Просыпаюсь от голода — так, что желудок сводит. Организм не спрашивает, разбито ли у тебя сердце. Он просто хочет жить.

Еле поднявшись, надеваю легкий кардиган поверх пижамы — у меня нет сил переодеваться. Спускаюсь на первый этаж и, проходя мимо круглого зеркала, останавливаюсь.

Выгляжу откровенно паршиво. Волосы в разные стороны, глаза опухшие от слез, кожа бледная, под глазами синие круги. Я похожа на привидение. На ту, что уже умерла и бродит по дому, пугая живых.

На кухне глаза цепляются за большую круглую тарелку, накрытую серебристой крышкой. Стоит открыть, как вверх поднимается пар и божественный запах специй. На табаке (блюдо по-казахски) лежит орама — рулет с мясом, который готовят в мантоварке. Тепленькая еще, аппетитная.

Взяв в руки нож, отрезаю кусок, кладу в рот. Благослови, Всевышний, руки этой святой женщины, которая не дала мне умереть с голоду.

И вдруг в холле хлопает входная дверь.

Не шевелюсь, проглатываю кусок, который застревает в горле, поэтому мне приходится запить. Слушаю уверенные шаги хозяина и жду. Анвар проходит мимо кухни, но, видимо, боковым зрением улавливает меня и поворачивает голову. Наши взгляды сталкиваются, но мы молчим. Как начать, что сказать друг другу, я даже не знаю.

Он появляется в дверном проеме — взъерошенный, помятый, в пиджаке, расстегнутом на две пуговицы. Не спал, что ли? Или спал, но не в постели.

— Ну что ты так смотришь? — устало спрашиваю.

— Ты вернулась, — скрещивает руки на груди.

Я горько усмехаюсь.

— Как видишь. Меня забрал водитель твоей мамы. А где был ты?