Царь. Книга 3 - Никита Хорошев
Глава 7
Следующим посетителем, заявленным в моём расписании, был князь Иван Иванович Кубенский. Мой троюродный брат, глава Большого дворца, человек, на чьи плечи, помимо всего остального, я взвалил самую неблагодарную и тяжёлую ношу — логистику и обеспечение большинства моих строек.
Дверь вновь отворилась, пропуская крупную, грузную фигуру князя. Кубенский вошёл тяжело, его сапоги гулко ступали по полу. Он был одет в добротный, но лишённый излишней роскоши тёмно-красный кафтан, на котором кое-где виднелись пятна присохшей дорожной пыли. В отличие от Мишурина, не покидавшего Кремль последние месяцы, князь мотался по окрестностям, лично надзирая за исполнением моих приказов. Лицо его, изрытое старыми шрамами, выражало глубочайшую озабоченность.
Он отвесил положенный поклон, сдержанно, без излишнего рвения, но с должным уважением.
— Здрав буди, великий государь, — прогудел он басом.
— Проходи, княже, присядь, — я указал ему на скамью напротив моего стола. — Поведай, что в Даниловском творится?
Князь грузно опустился на дубовую скамью, с шумом выдохнув воздух сквозь густые усы.
— Творится, государь. Работа кипит, аки варево в котле, — начал он, массируя широкой ладонью колено. — Народу туда согнано видимо-невидимо. Землекопы рвы бьют, не покладая заступов. Плотники леса городят. Каменотёсы бут тешут. Шум стоит такой, что в самой Москве слыхать, коли ветер с юга дует.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и я видел, как в его голове крутятся цифры, подводы и кубометры грязи.
— Доложу, государь, что подвод с лесом заготовлено в достатке. Сосну строевую, ель да дуб рекой везём, берега у неё уж штабелями устланы. Известь жгут, навесы под уголь смастерили, токмо вот с камнем бутовым запинка вышла. Дороги-то после вешних вод, хоть и подсохли малость, да всё одно — колеи в пол-аршина, колёса вязнут, оси у телег ломаются, аки лучины. Вчерась три подводы с камнем на Мячковском тракте намертво встали, пришлось волов дополнительных гнать, дабы вытянуть. Ждём судов, но противу течения велик труд им выгребать.
Я слушал, не перебивая. Логистика шестнадцатого века — это боль, кровь и сломанные оси. Никаких тебе асфальтированных трасс и большегрузов. Каждое бревно, каждый пуд камня доставался чудовищным трудом тяглового скота и людей.
— А с прокормом как? — сухо поинтересовался я. — Людей собрано много. Чем потчуешь работных?
Кубенский вздохнул ещё тяжелее.
— Ох, государь-батюшка, с прокормом забота великая. Ртов тысячи. А ты велишь кашей кормить сытно, дабы силу имели. Животы у них здоровые, метут всё, что ни подашь. Из дворцовых житниц зерно возами тягаем. Пшено, овёс, рожь. Вчерась велел ещё пяток котлов медных исполинских на берег свезти, поварихам приказал варево варить бесперечь. Репу пареную даём, рыбу свежую, лук. На квас бочек не напасёшься. Стараемся, государь, брюха им набивать, дабы не роптали и заступы веселей кидали.
— Ропщут ли? — я слегка прищурился.
— Да что ты, государь, какой ропот! — усмехнулся князь в бороду. — Кто ж роптать станет, коли плата идёт справно, да ещё и кормят от пуза? Иные смерды в своих деревнях сроду столько каши с маслицем не едали. Скорее боятся, как бы не прогнали с подряда. Казаки городовые пригляд ведут строгий, за всякое леностное стояние али кражу инструмента — батогами учат на месте.
— И на мытьё рук не ропщут? — искренне изумился я. — На бани еженедельные, на рукомои перед каждой трапезой?
Я спросил не просто так, ибо доподлинно знал, с каким скрипом и глухим недовольством встречают мои требования к чистоте, которые я упорно вводил на всех своих стройках и не только. Одно дело — в Кремле, где жильцы, строго блюдущие приказ, никого не впускали ни через ворота, ни в палаты, ни в одно приказное здание, покуда посетитель не омоет руки. Там и боярин спесивый, и посол заморский, и простой проситель послушно подходили к деревянному умывальнику с хитроумным нажимным клапаном под глиняным резервуаром с водой, лили на ладони из глиняного же горшка, едко пахнущего дегтярного мыла и безропотно сносили бдительный взгляд стражника. Привыкли, смирились, ибо знали — таков государев наказ, и спорить с ним себе дороже.
Совсем другое дело — вся Москва. Я ведь отдал строгое повеление расставить такие же рукомои по всему городу, особенно у церквей, где народ толпится, да на торжищах, где всякая зараза гнездится. Но на такое жильцов не хватило бы, так что пришлось поручить исполнение наместнику и мысленно с тем распрощаться. Боюсь, что указ мой так и остался на бумаге, затерявшись в ворохе боярских дел и обычной лености. Что ж, как время выкрою, придётся самому проехаться с внезапной проверкой, дабы уразуметь, радеют ли мои слуги о здравии городском или лишь о своём кармане пекутся.
А вот говорить об остальных городах и весях необъятной Руси даже не хотелось. Там, вдали от государева ока, где наместники и воеводы чувствовали себя полновластными князьками на своих кормлениях, мои указы наверняка воспринимались с усмешкой. Бог ведает, как они отнесутся к новому правилу о мытье рук.
Скорее всего, прочтут грамоту, пожмут плечами, сочтут очередной московской блажью и засунут под сукно. Ну да ничего, в этом тоже был свой, дальний расчёт. Исполнят — честь им и хвала, значит, радеют не только о своём кармане. А нет — так появится веский, а главное, законный повод снять нерадивого слугу с занимаемой должности. Предъявить ему не смутное «не оправдал доверия», а прямое неисполнение государева наказа о здравии народном. Это куда лучше, чем прибегать к тоталитарному по своей сути институту в виде простого и грубого: «Государь так захотел».
С этим «захотел» вообще следовало быть как можно осторожнее. Злоупотреблять им — значит рыть яму под собственным троном, а вернее, под троном своих наследников. Если за себя и свои решения, даже самые крутые и непопулярные, я был уверен, то вот за тех, кто сядет на престол после меня, такой уверенности не было и в помине. Напротив, я был убеждён, что среди них непременно окажется немало идиотов, самодуров или просто слабых людей, не способных удержать в руках власть, сохраняя при этом холодный разум. История не знала недостатка в примерах, когда за сильным правителем на престол восходило ничтожество, и всё созданное трудом и кровью шло прахом.
А потому, пока именно моё седалище продавливает резное дерево государева кресла, пока в моих руках сосредоточена вся полнота власти, нужно было думать наперёд. Необходимо было продумать и заложить основы такой системы власти, которая смогла бы пережить и дурака на троне. Системы, что сумела бы объединить несочетаемое: твёрдость и быстроту