Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Изба притихла. Те, кому я уже привязал дощечки, переглянулись и потянулись к шнуркам.

— Мертвому бирка ни к чему, — ответил я, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. — Ему от нее уже ни холодно ни жарко. Кому и нужна такая бирка, так это живому. Вечером тебя с саней снимать будут чужие люди, в темноте да на морозе. Как они поймут, что с тобой делать? А глянут на зарубки и сразу увидят, что тебя за руки за ноги таскать не надо. Без бирки же положат куда получится, и быть беде.

— Бери, дурень, — подал голос Бурый и протянул ему дощечку. — Без бирки тебя к Митяю положат, а он во сне брыкается, что будь здоров.

Митяй, который уже шел на поправку, громко возмутился, и вся изба загоготала. Упрямец посопел, покосился на Бурого, но руку протянул и бирку взял. Ваньке, солдату, которому я вчера перетянул ногу, я повесил дощечку с тремя зарубками.

Ближе к полудню явился Келлер. Он остановился в дверях и с интересом смотрел, как я вяжу Бурому дощечку, потом подошел к одному из лежачих и поднял его бирку к свету.

— Для чего зарубки, Вассили? — спросил он.

— Одна зарубка значит, что солдат дойдет на своих двоих, — объяснил я. — Две, что ему можно только сидеть. А три, что класть его можно только на спину.

— Почему не использовал грамоту? — Келлер повертел бирку в пальцах.

— Грамоту не каждый поймет, господин лекарь, — ответил я. — А вот зарубки разберет и возница.

Келлер на мои слова покивал.

— Гут, — коротко ответил он.

Я тут же поинтересовался тем, что сидело у меня в голове все утро.

— Хорошо бы только, чтобы на той стороне люди понимали, что эти зарубки значат.

— Не волнуйся, Вассили, — отмахнулся немец. — Я пошлю человека с посланием. О твоих бирках будут знать.

Я облегченно выдохнул. Келлер же сменил тему.

— Меняешь повязки? — Он кивнул на ногу Бурого.

— Да, господин лекарь.

— Хорошо. Покажи, как ты это делаешь.

Бурый засопел, но спорить при немце не решился и подставил ногу.

Холст на ней уже вовсю присох к ране. Я отмочил его теплой кипяченой водой, чтобы снять без рывка, и осмотрел бедро по всем правилам приемного отделения. Приложил ладонь рядом с раной, горячо ли, сдавил бедро выше и ниже, нет ли отека, провел пальцем от раны к паху, нет ли красных полос, увеличены ли лимфатические узлы и спросил, не знобило ли ночью.

Пуля прошла навылет через мышцу, кость не тронула, обе раны, входная и выходная, медленно затягивались, края были розовые и сухие. Бурому повезло дважды. Пуля не задела ни кости, ни крупного сосуда, а рану никто не зашил наглухо с грязью внутри, поэтому она чистилась сама.

Радоваться было рано, в этом времени такие раны убивали на второй неделе, когда все уже считали человека здоровым, так что смотреть за ним предстояло каждый день. Я промыл кожу вокруг ран, наложил сложенный вчетверо чистый холст и перебинтовал его, не затягивая.

Келлер следил за моими действиями и особенно за руками. За всю перевязку немец не проронил ни слова и только в конце спросил, мыл ли я руки.

— Мыл, — ответил я. — Горячей водой с золой.

— Гут, — кивнул Келлер. — Это правильно. Так дальше и делай.

После этого он поднялся и прошел в дальний край избы. Там лежали особо тяжелые, и тащить их по мерзлой дороге было бессмысленно. Поездка в санях на таком холоде гарантированно бы их добила.

— А что ты думаешь делать с этими, Вассили? — Келлер указал на них.

— Дороги они, увы, не перенесут, — ответил я.

— И ты предложишь их оставить?

Я кивнул.

— Да.

Это короткое слово далось мне тяжелее, чем прозвучало.

— Хорошо, что ты понимаешь. — Келлер помолчал. — Я боялся, что ты будешь спорить, Вассили. Спасти всех не дано ни одному лекарю. Сначала мы должны позаботиться о тех, о ком можем.

Немец направился к выходу и уже у двери обернулся.

— И да, Вассили. Побрейся. Служитель при шпитале обязан ходить бритым. Кузьма, займись им.

— Сделаю, батюшка, — отозвался цирюльник.

* * *

Бриться Кузьма усадил меня уже ближе к обеду, когда стало посветлее. Мы расположились у окна, и цирюльник принес миску с кипяченой водой, обмылок серого мыла и все потребные инструменты, развернул тряпицу и выложил бритву. Воды в котле на печи хватало всегда, изба и так топилась круглые сутки, и дров Кузьма не жалел.

Вместо привычной мне бритвы с пятью лезвиями и гелем для бритья в руках у него была примитивная острая железка на костяной ручке. Я прикинул, что бриться ею вряд ли сильно сложнее, чем обычно. Со скальпелем я как-то справляюсь, что мне какая-то бритва.

— Как прикажете брить, ваше благородие? — Кузьма отвесил мне поклон с ужимкой. — Щеки али и шею тоже?

— Не шути, — отмахнулся я. — Я и сам справлюсь.

Щетина за две недели на соломе, где лежачих никто не бреет, отросла у меня порядочная, и я честно намылил щеки. Первое же движение бритвой кончилось тем, что лезвие легло не тем углом, скользнуло по мылу и чиркнуло по коже. На щеке выступила кровь.

Кузьма засмеялся так, что на соломе завозились.

— Как же так? — выговорил он сквозь смех. — Ланцетом ты так ловко орудовал, а с бритвой справиться не можешь!

Ответить мне на это было нечего. Кузьма забрал бритву и взялся за дело сам.

— Бритва, она ласку любит, — приговаривал он, оттягивая мне кожу. — И водить ею уметь надо, а не пилить, как дрова.

Дальше он работал быстро и бережно, короткими движениями без нажима, и после каждого обтирал лезвие о тряпицу на колене. Я сидел не шевелясь и честно признавал про себя, что в своем ремесле этот увалень мастер.

— А как же ты других брить будешь, служитель? — поинтересовался Кузьма, не отрываясь от работы. — По указу самого царя-батюшки солдатам бороды брить положено. Лежачего никто не бреет, ему не до того, а служителю положено. А за ранеными глядеть, чтоб в божеском виде были, цирюльнику велено да прочим служителям. Не послушаешься, увидит кто, так потом тебе вместе с бородой и голову оторвут.

— Так уж и оторвут, — усомнился я.

— Я б начальство не гневил, — серьезно ответил Кузьма. — Только дурак так станет делать.

— Научусь, — пообещал я, стараясь не шевелить челюстью.

— Научится он, — фыркнул Кузьма. — А на ком? На Буром разве. На