Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Конечно, это мог быть просто навязчивый бред повредившейся умом вдовы. Тут и здоровые мужики, бывало, повреждались умом после больших баталий вроде Цорндорфа. Я и сам уже не тот, что был прежде, война меня изменила. Просто почему-то мне хотелось верить Марье Андреевне, и дело даже не в том, что я истосковался по женскому обществу. Словно какое-то смутное предчувствие заставляло меня поверить в её слова.
Хотелось поговорить с ней тет-а-тет, разузнать подробнее, что везла она в своих сундуках, но возможности для такого разговора попросту не находилось, рядом с вдовой неотлучно находилась либо тётушка, либо горничная. Так что я просто выполнял свои обязанности. Довёл обоз до Коница, соединился там с остальным полком, ещё несколько раз вынужден был охранять обозы во время переходов.
К Мариенбургу вышли уже по снегу, в конце октября.
В окрестностях города предстояло квартировать не только нам, кроме Троицкого полка, здесь предстояло разместиться ещё Нарвскому, Киевскому и Сибирскому полкам, так что с жильём намечался некоторый дефицит. Мне досталась тесная комнатушка в доме скобаря, крохотная и тесная, но зато своя, в тепле и спокойствии. После марша по раскисшим осенним дорогам, по первому снегу, даже это казалось настоящей роскошью.
Служба моя продолжалась, из Петербурга наконец пришёл патент на моё имя. Я стал прапорщиком уже официально, дворянином.
Патент пришёл, а жалованье — нет. И пусть квартира досталась мне бесплатно, других расходов у меня всё ещё оставалась целая куча. На стол, на починку обмундирования, на всяческую мелочёвку. Мне и денщик требовался, другие офицеры пусть ещё и не насмехались в открытую, но было уже близко к тому.
Хотя по службе ко мне вопросов не было даже у Ефимова. Доклад о переходе до Коница он выслушал спокойно, со скупым одобрением, мол, сделано всё правильно, претензий нет. Больше об этой стычке никто и не вспоминал, совершенно рядовое событие, обычное на войне. Даже подвигом не назвать.
Но я вспоминал. Только не перестрелку, а Марью Андреевну и её тихий умиротворяющий голос и тонкие пальцы в чёрных шёлковых перчатках. Хотелось снова увидеть её, но я понимал при этом, как мало у нас общего и что говорить нам, в сущности, не о чем.
Служил капитан Миронов во втором батальоне, и я его почти не знал, даже и не видел толком, лишь издалека.
Однако повод для визита вскоре нашёлся. Я вспомнил, что сказала мне вдова после боя. Что за вещами капитана уже приходили. Подробностей я до сих пор не узнал, а значит, нужно было это исправить.
Выяснить, где остановились Марья Андреевна со своей тётушкой, не составило никакого труда, хватило пары осторожных вопросов в офицерском собрании. Офицерство, можно сказать, жило своей маленькой общиной, а офицеры в полку — точно как в маленькой деревне, все обо всех всё знают.
Собирался, как на праздник, даже самому было смешно. Но мне хотелось произвести впечатление чуть лучше того, что я произвёл при первой встрече, так что я начистил мундир и штиблеты, побрился, подровнял причёску и вообще привёл себя в порядок, насколько смог. Внутри поселилось давно позабытое чувство, этакое томление духа, непонятное волнение, как мелкая рябь на воде. И я знал, что оно никуда не денется, покуда я не поговорю с Марьей Андреевной.
Проживали они на съёмных комнатах, в доме одного из мариенбургских купцов. В том же доме, но на другом этаже, проживал капитан Воронин. Из-за траура Марья Андреевна в свет не выходила, так что я шёл спокойно, зная, что в любом случае застану её дома.
Горничная доложила о моём прибытии, я дождался в прихожей разрешения войти. Мой визит застал врасплох и Марью Андреевну, и Софью Ильиничну, гостей они явно не ждали. Я снял шляпу и поклонился.
— Доброе утро, сударыни, — негромко произнёс я. — Прошу прощения за столь неожиданный визит…
Обстановка у них была более чем скромная, жили женщины фактически на чемоданах, готовые в любой момент съехать. Я заметил все те сундуки стоящими вдоль стен и друг на дружке.
— Полно, господин прапорщик, — ответила вдова. — Вы спасли нам жизнь, вам всегда будут рады здесь.
— Да, об этом я и хотел побеседовать, — кивнул я. — После такого бывают нервные потрясения, и я… Я хотел справиться о вашем здоровье.
— Всё хорошо, господин прапорщик, — улыбнулась вдова.
Я робел, как пятиклассник у доски, и это было для меня в новинку. Я был женат, разведён, с противоположным полом общаться умел, но сейчас творилось что-то по-настоящему странное.
Лицо Марьи Андреевны, которое я мог теперь рассмотреть без вуали, невольно притягивало взгляд, как магнитом. Волнистые каштановые локоны обрамляли правильно очерченный овал, большие серые глаза смотрели внимательно и цепко, в глубине взгляда читался недюжинный ум. Она была моложе меня лет на десять, судя по виду.
— Ох, что же это мы! — воскликнула Софья Ильинична. — Пройдёмте, господин прапорщик. Полина, чаю!
Отказываться не стал, тем более, что попить настоящего чаю мне удавалось нечасто.
— Всё ли благополучно? — спросил я, когда мы уселись за стол, а служанка принесла чай в маленьких, почти игрушечных чашечках. — В такой суматохе…
Софья Ильинична поглядывала то на меня, то на свою подопечную, Марья Андреевна держала руки под столом, даже не притронувшись к чаю, и по её лицу пробежала тень.
— Мне стыдно признаться, но, на самом деле, нет. Не всё, — медленно произнесла вдова, стараясь не глядеть на меня. — Мы приехали уладить дела Михаила и как можно скорее вернуться домой, а теперь вынуждены болтаться за армией, как хвост за собакой.
— Вот как? — хмыкнул я.
— Да. Мы рассчитывали получить жалованье Михаила, за несколько месяцев, как положено. Но нам говорят, что в казне денег нет, а когда будут — неизвестно, и мы теперь застряли тут, — вздохнула она.
— Понимаю. Я в некотором роде тоже тут застрял, — тихо пробормотал я.
— Прошу прощения, это всё, о чём я сейчас могу думать… — быстро проговорила Марья Андреевна. — Мы в затруднительном положении, а тем временем даже за эти комнаты оплату просят вперёд, не говоря уже о дровах и всём остальном.
А по виду и не скажешь. Карета, лошади, все эти сундуки и прислуга… Даже и не подумаешь, что они тоже