Благотворительница - Наталья Шнейдер

оное принимается не в дверях спальни и не по одному впечатлению. Я отдам распоряжение о мерах и расходах, если они будут сочтены необходимыми. — Он выделил это последнее слово, и я мысленно выдохнула. Было очевидно, что необходимым не будет признано ничего, кроме его визита. Но не может же он прямо сказать, что у Приказа нет денег. — До признания необходимости говорить о гонорарах преждевременно.

Денег нет, людей нет, врача не будет — и слава богу! — но бумага получится безупречная.

— Однако никакие медицинские средства без специальных на то распоряжений употребляться не должны, — сухо добавил он.

— Сам собой. Только питье, уборка и вынос горшков. Слава богу, это обходится куда дешевле доктора. — Я встала с сундука. — Изволите обойти приют и осмотреть все сами, чтобы точно решить, нужно ли беспокоить Генриха Иоганновича?

И что я буду делать, если он «изволит» и увидит мальчишку с трубкой, торчащей из носа?

Колычев едва заметно поморщился — вспомнил, наверное, звуки и ароматы в мальчишеской спальне.

— Для первоначального заключения довольно. Список заболевших и сведения по комнатам смотрительница представит мне немедленно. Полный осмотр будет произведен, когда помещения приведут в состояние, допускающее присутствие посторонних без дальнейшего распространения нечистот.

Колычев в который раз прочистил горло.

— Анна Викторовна. Прежде чем удалиться, я обязан довести до вашего сведения… — Он достал из-за отворота мундира сложенный лист и посмотрел на него с выражением человека, которому подсунули неудобную обязанность. — Его превосходительство распорядился, дабы Приказ общественного призрения и Светлоярская врачебная управа произвели освидетельствование приюта и не чинили вам препятствий в принятых хозяйственных мерах. Разумеется, это не дает вам права делать медицинские назначения.

— Конечно, — смиренно согласилась я.

Похоже, не только Анфиса Петровна тут специалист по прикрыванию тылов бумагами. Губернатор тоже постарался, чтобы ему потом не пришлось оправдываться за жену или заметать под ковер скандал. Прямо запретить мне действовать нельзя — может, польза будет, как с тем волованом. Позволить делать что хочешь — так полсотни детей в приюте, и бог знает, что взбредет в голову изменившейся супруге. Вдруг тоже резать начнет, как пальцы кухонным девкам?

— И вот это распоряжение должно остаться у вас. — Колычев протянул мне лист.

Я развернула его.

'Госпоже Анне Викторовне Дубровской.

По случаю открывшегося заболевания между воспитанниками Светлоярского сиротского приюта поручается Вам, впредь до последующего распоряжения, иметь ближайшее наблюдение за хозяйственным порядком и санитарными мерами в означенном заведении.

Смотрительнице и служащим приюта предписывается оказывать Вам в сем надлежащее содействие и не чинить препятствий в распоряжениях, относящихся до чистоты помещений, белья, воды, пищи, удаления нечистот, разобщения заболевших и здоровых и ухода за воспитанниками.

От всяких медицинских назначений и употребления лекарственных средств Вам надлежит воздерживаться, предоставляя сие лицу врачебного ведомства.

Дано для предъявления кому надлежит.

Светлоярский гражданский губернатор

Андрей Кириллович Дубровский'.

Губернатор не зря ел свой хлеб: если меня начнут топить — вот поручение. Если я вздумаю лечить детей — вот инспектор и запрет на медицинские назначения.

Себя он прикрывал или меня? Обоих, судя по всему. Одновременно и заботясь, и связывая мне руки.

И оттого, что ход был безупречен, легче не становилось.

Надворный советник покинул поле брани… в смысле холерный барак с максимальной поспешностью, допустимой для того, чтобы достойная ретирада не превратилась в бегство.

У меня осталась бумага, предписывающая продолжать в том же духе. А также горшки, обезвоживание и полсотни детских жизней.

И дикая усталость. Ныла спина, подкашивались колени, желудок напоминал, что в него положили только завтрак, — и это уж совершенно никуда не годилось. Надо заглянуть к кухарке, попросить хотя бы морковного супа и разведенного картофельного пюре. Кухарка рухнет в обморок, в копилку к губернаторшиным чудачествам добавится еще одно. Плевать. Если я свалюсь, толку от меня не будет. Значит, о себе тоже нужно заботиться как следует.

Тихонько отворилась дверь, вошла Анфиса Петровна с чаем, плошечкой меда и сухариками, подобающими в пост.

— А господин надворный советник? — спросила она.

— Изволил удалиться, — хмыкнула я. — С вашей стороны очень любезно было принести чай. Попьете со мной?

— Разумеется, Анна Викторовна.

— Только подскажите мне, где можно помыть руки.

Рукомой оказался за ширмой у кровати. Я скинула косынку и фартук. Смотрительница уступила мне свое место у стола, я не стала возражать. Макнула в мед сухарик и с удовольствием захрустела им. Анфиса не торопясь пила чай, и на лице ее была видна напряженная работа мысли. Делать вид, что ничего не произошло, глупо, но затевать разговор с уставшей и явно голодной губернаторшей — чревато. Что ж, можно ей и помочь.

— Господин Колычев оставил распоряжение губернатора, согласно которому мне предписывается наблюдать за хозяйством и санитарными мерами в приюте, а вам — оказывать мне в оных содействие.

За трапезой не принято говорить о делах, за чаем не говорят о болезнях, но у меня не было ни времени, ни сил на экивоки. Поэтому я протянула ей предписание. Смотрительница отставила чашку, внимательно прочитала.

— Благодарю вас, Анна Викторовна. Всегда удобнее, когда четко прописано, кому что дозволено.

Я вернула распоряжение в карман платья. Чай был так себе — на хороший у смотрительницы наверняка не было денег — но крепкий, а большего мне сейчас и не надо было. Плюс сухари и мед. Достаточно, чтобы продержаться еще сколько-то времени, а потом все равно придется ехать домой. С Андреем нужно будет говорить глаза в глаза. С экономкой — тоже. Пока я не знаю в лицо и по способностям всю дворню, придется полагаться на ее мнение о том, кто толковый, а кто не очень. И хорошо бы успеть к ужину, до которого осталось… а черт его знает, сколько осталось, часов в кабинете экономки не было, а я давно потеряла чувство времени.

— Вы, верно, на меня сердитесь, Анна Викторовна, — начала было смотрительница.

— За то, что вы написали в приказ? — прямо спросила я. — Нет, не сержусь.

Я не кривила душой. Еще студенткой успела усвоить: истории болезни пишутся для прокурора. И весь дальнейший опыт подтверждал: больше бумаги — чище задница. Так что смотрительницу я прекрасно понимала. Просто надо учесть эту ее особенность при дальнейшем взаимодействии — а взаимодействовать нам, похоже, придется долго. В отличие от многих, кто мог бы быть на ее месте, ей небезразличны дети. И из мизерного своего штата, из малейших возможностей она умеет выжимать максимум. Это дорого стоит.

— Поймите и меня, — продолжала она, не поверив моему «не сержусь». — Болезнь распространяется быстро. Вы