Диггер - Александр Науменко
И всё-таки я смотрел.
Часы показывали 09:17, когда Жилин открыл глаза, сел и объявил:
— Нужно спать. Через пять-шесть часов выходим на разведку. Кто не отдохнёт, будет тормозить в тоннеле.
— Я не смогу уснуть, — мотнула головой Таня.
— Сможешь. Закрой глаза и лежи. Тело отдохнёт, даже если мозг не выключится.
Она посмотрела на Егора с сомнением, но спорить не стала. Брат погладил её по волосам, коротким жестом, почти незаметным, и она снова устроилась у него на коленях.
Жилин повернулся к Егору:
— Маршрут обсудим, когда проснёмся. Но вкратце, я пойду с Кротом на разведку. Ты остаёшься с ними.
Он кивнул на Таню и меня.
— Если мы не вернёмся через два часа, уходите через коллектор. Схему я оставлю.
— Жила, — покачал головой Егор. — Один дозиметр. Не разделяемся.
— У меня свой.
— Что, серьёзно?
— А ты как думал? Неужели у тебя одного только?
Жилин расстегнул карман куртки и вынул прибор, другой, не такой, как у Егора, поменьше, с круглым аналоговым циферблатом. Советский. Я узнал модель: ДП-5В, армейский дозиметр, серийное производство семидесятых годов. Откуда он у Жилина, я мог только догадываться. Возможно, нашёл в одном из тех заброшенных бункеров, которые обследовал годами.
— Рабочий? — спросил Егор удивлённо.
— Проверял в прошлом месяце. Калибровка в норме.
Брат помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Но два часа, это мало. Три.
— Три, — согласился Жилин.
Крот ничего не сказал. Открыл глаза, посмотрел на Жилина, закрыл обратно. Подтвердил молчанием, как подтверждал всё остальное.
Я прислонился к стене. Усталость навалилась, тяжёлая, густая, как тот воздух в бункере. Глаза закрывались сами. Мозг отказывался обрабатывать информацию, как перегруженный процессор. Задачи ставились в очередь, но не выполнялись. Аня, мама, радиация, маршрут, блондинка, Мартынов, вода, фон, тоннели, всё перемешивалось, сливалось, теряло очертания.
Я закрыл глаза. Станция «Чистые пруды» гудела. Гул этот, обтекая меня со всех сторон, постепенно менял тональность, из шума превращаясь в ровный фон, в белый шум, в подобие тишины. Мозг привык, адаптировался, отфильтровал. Крики, голоса, плач, всё ушло на второй план, а на первом остались только дыхание рядом и далёкое гудение вентиляции.
И в этом пространстве между явью и сном, в сумерках сознания, где мысли теряют логику и становятся образами, вновь появилась Аня.
Не воспоминание. Сон.
Она стояла в комнате, которую я знал. Её комната на Сокольниках, маленькая, с высоким потолком и старым паркетом. Свет падал слева, из окна, и окно не разбито, нет, целое, с занавеской в мелкий цветочек. Футляр на стуле открыт. Скрипка в её руках.
Она подняла смычок. Звук. Первая нота. Низкая, долгая, заполняющая комнату от пола до потолка. Чакона Баха. Та самая, которую она разучивала. Мелодия разворачивалась медленно, как свиток, строка за строкой, нота за нотой. Минорная тема, тяжёлая, как свод тоннеля, и одновременно прозрачная, как вода в подземном ручье.
Аня играла, и я видел её лицо. Сосредоточенное, отрешённое, с полузакрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Она всегда так выглядела, когда играла. Уходила куда-то, куда я не мог за ней последовать. В место, где существовали только она и музыка.
Смычок скользил по струнам, и каждое движение рождало звук, который я ощущал не ушами, а всем телом. Вибрация проходила сквозь грудную клетку, сквозь кости, сквозь позвоночник, прижатый к холодной стене станции метро. Музыка и бетон. Бах и радиация. Чакона и гермозатвор.
Аня играла. Я слушал. И в этом слушании, в этом сне, который не отличался от яви ничем, кроме присутствия надежды, мир ненадолго стал нормальным.
Глава 4
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.
ПОДЗЕМНАЯ ДОРОГА.
Жилин и Крот ушли в четырнадцать двенадцать. Я засёк время на телефоне. Батарея девятнадцать процентов. Экран потускнел от экономного режима, но цифры ещё читались. Лёха забрал свой дозиметр, два фонаря, флягу и нож. Крот взял рюкзак и лом, который раздобыл где-то в техническом помещении станции. Они ушли через ту же дверь, через которую мы вышли на станцию несколько часов назад, и темнота за дверью поглотила их молча, без звука, как вода поглощает камень.
Мы остались ждать.
Егор перед их уходом отвёл Жилина в сторону и о чём-то коротко переговорил. Я не слышал содержания, но видел лицо брата. Оно выражало то сосредоточенное беспокойство, которое он обычно прятал под маской безразличия. Жилин выслушал, коротко кивнул и хлопнул Егора по плечу. Жест простой, мужской, означающий одновременно «понял» и «не дрейфь». Потом Лёха повернулся к Кроту, что-то буркнул, и оба исчезли за дверью. Егор постоял ещё секунду, глядя на закрывшуюся дверь, потом вернулся к нам и сел, ничего не объяснив. Таня вопросительно посмотрела на него, но он только покачал головой.
— Нормально всё, — проговорил он. — Подождём.
Таня не поверила. Я видел это по её глазам. Но она не стала давить, и за это я мысленно поблагодарил её. Иногда лучшее, что можно сделать, это не задавать вопросов, на которые нет ответа.
Я сидел на своём месте у стены и считал минуты. Не по часам, а внутренним счётчиком, который завёлся сам и тикал где-то в затылке, монотонно, безостановочно. Егор и Таня сидели рядом, плечом к плечу, и разговаривали тихо, почти шёпотом. Я не прислушивался. Не из деликатности, а потому что их слова существовали в отдельном пространстве, в том интимном пузыре, который возникает между двумя людьми, когда мир вокруг рушится. Они говорили о чём-то своём, и это «своё» не предназначалось для меня.
Но один обрывок я всё-таки уловил. Танин голос, чуть громче обычного, как будто она на секунду забыла о необходимости шептать:
—… а мои в Химках. Если удар по центру, Химки далеко. Должны…
Она осеклась. Егор что-то ответил, совсем тихо, и Таня замолчала. Я видел, как её пальцы переплелись с его пальцами и сжались. Короткое судорожное движение. Потом расслабились. Потом сжались снова.
Химки. Родители Тани.