После развода. Не для тебя зрела ягодка! - Татьяна Бэк

— Ты чего? — возмущаюсь, пытаясь вырваться из его объятий.

— Арина, — он ловит моё лицо в ладони, не даёт отвернуться. — Арина, это была моя дочь, та самая, у которой ты принимала роды в машине.

Открываю рот, словно рыбка, но не могу выдавить ни звука. Вся моя ревность, все глупые мысли, все ночные страхи рассыпаются в прах за одну секунду.

— Она приехала погостить вместе с малышкой, — объясняет Орлов, всё ещё улыбаясь. — Помогает по дому, пока я на работе. Я просил её отвечать на звонки, если меня нет.

— Твоя дочь... — тупо повторяю я.

— Та самая, — подтверждает он. — Которая назвала мою внучку в твою честь. Ты спасла их обеих, помнишь?

Конечно, я помню ту ночь в пробке. Вспоминаю бледную, испуганную девчонку, её крики, её благодарный шёпот.

— Почему ты сразу не сказал? — шепчу я.

— А ты не спросила, — Орлов пожимает плечами и чуть отстраняется, отчего мне сразу становится неуютно. — Ты вообще обо мне мало спрашиваешь, Арина Петровна. Предпочитаешь делать выводы сама.

В его голосе нет упрёка, только мягкая насмешка, но понимаю, какая же я дура. Сколько дней мучилась, ревновала, придумывала страшные сценарии, а ответ оказался таким простым.

Я толкаю его в плечо, и мы оба смеёмся. Впервые за много дней я смеюсь искренне, легко, без горечи.

На следующий день Яр заезжает за мной, чтобы отвезти к себе. Впервые я увижу, где же обитает мой загадочный мужчина.

Дом Орлова оказывается за городом. Большой, из тёмного дерева и стекла, с панорамными окнами и ухоженным садом. Машина въезжает в ворота, и я чувствую, как внутри нарастает волнение. Это не простая встреча. Это шаг в его настоящую жизнь — туда, где его семья, его стены, его прошлое и, возможно, будущее.

Он открывает дверь своим ключом, пропускает меня вперёд. Просторная прихожая, высокие потолки, запах свежесваренного кофе и чего-то сладкого — пирог, наверное. На вешалке висит пёстрая детская куртка и маленькие розовые пинетки на батарее.

— Папа приехал! — раздаётся голос из глубины дома.

Навстречу выбегает стройная девушка, с каштановыми волосами и яркими голубыми глазами — точно такими же, как у Орлова. Она останавливается в двух шагах от меня, смотрит удивлённо, и я вижу, как на её лице появляется улыбка.

— Это вы, — говорит она. — Я вас помню... Та самая Арина Петровна, что спасла меня и малышку.

Сейчас передо мной стоит цветущая, счастливая молодая женщина. Я не узнавала её без страдальческой маски на лице.

— Здравствуй, — говорю растерянно. — Ты ты выглядишь прекрасно.

— Это вы выглядите прекрасно, — смеётся она. — Папа мне всё рассказал. Про вас. Про вашего бывшего мужа. Про то, как вы выгнали его в халате.

Бросаю на Орлова взгляд, которым можно испепелять, но он стоит в стороне, скрестив руки на груди, и улыбается. Такой довольный, будто только что выиграл в лотерею. Я чувствую, как горят щёки, а хитрый Яр смеётся, подходит и обнимает дочь за плечи.

— Не смущай её, — говорит. — Арина Петровна ещё не знает, какая ты болтушка.

— Арина Петровна, — девушка берёт меня за руку и тянет за собой, — идёмте скорее. Я хочу познакомить вас с Ариночкой.

Мы проходим через гостиную — огромную, светлую, с камином и мягкими диванами — в детскую. Комната в пастельных тонах, с кружевными занавесками и игрушками на полу. В центре стоит белая кроватка, а в ней — маленький розовый свёрток, который тихо сопит.

Я подхожу ближе, осторожно отгибаю край одеяла и с улыбкой смотрю на крошечное личико, с пухлыми щёчками. Малышка спит, и её ресницы трепещут, будто ей снится что-то очень хорошее.

Моё сердце замирает. Я вспоминаю, как принимала эти роды — в грязной машине, посреди пробки, под крики и мат, как думала, что не справлюсь, как боялась за неё, за эту крошку, которая ещё даже не родилась. А сейчас она лежит в уютной кроватке, в тепле и безопасности, и ничто не напоминает о том хаосе.

— Можно подержать? — спрашиваю тихо, чтобы не разбудить.

— Конечно, — дочь Яра подхватывает девочку с невероятной лёгкостью и передаёт мне.

Бережно прижимаю малышку к груди. Она пахнет молоком и детским шампунем, и этот запах возвращает меня в те дни, когда мои собственные дочери были такими же крошечными. Как же давно это было... При мыслях о моих девочках на секунду становится нестерпимо грустно, а горло сжимает, но я гоню прочь мысли.

Кроха просыпается и открывает тёмные, внимательные глаза, смотрит на меня без страха. А потом улыбается беззубым ртом, трогательно и доверчиво.

— Здравствуй, Арина, — шепчу я. — Я тоже Арина. Давай дружить?

Глава 20

Люба возвращается из лагеря через три дня после моего визита к Орлову. Я встречаю её на вокзале. На перроне многолюдно, пахнет дымом и железом, поезда приходят и уходят, увозя чужие судьбы в разные стороны. А я стою с букетом полевых цветов — Люба любит васильки и ромашки — и вглядываюсь в лица выходящих пассажиров.

Она появляется в тамбуре последнего вагона. Загорелая, с веснушками на носу, с длинной косой, которую сама заплела хоть криво, но старательно. На плече болтается рюкзак, в руках — грязный пакет с чем-то, что, наверное, должно быть сменкой. За две недели в лагере она вытянулась и повзрослела, и от этого у меня сжимается сердце. Дети растут слишком быстро, и я боюсь пропустить что-то важное.

— Мам! — она бросается мне на шею, едва не сбивая с ног. Пахнет от неё костром, солнцем и ещё чем-то детским, родным. — Я так соскучилась!

— И я соскучилась, Котень, — шепчу в её макушку, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

Мы едем домой на такси, и Люба без умолку рассказывает про лагерную жизнь. Про вожатого Диму, который играет на гитаре и знает все песни «Короля и Шута». Про девочку из соседней комнаты, которая ночью храпит так, что стены дрожат. Про мальчика-пловца, с которым она переписывается в мессенджере и который, кажется, ей очень нравится.

— А ты говорила, что отдохнёшь, — вдруг замечает она, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Но выглядишь уставшей. Что-то случилось?

— Всё хорошо, — улыбаюсь я. — Просто