Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы - Михаил Бениаминович Ямпольский
Каждое из них само по себе можно только назвать, но добавить к этому что-нибудь – что оно есть или что его нет – невозможно166. Ибо в таком случае ему приписывалось бы бытие или небытие, а здесь нельзя привносить ничего, коль скоро высказываются только о нем одном и к нему не подходит ни «само», ни «то», ни «каждое», ни «одно», ни «это», ни многое другое в том же роде. Ведь все эти распространенные слова, хотя и применяются ко всему, все же отличаются от того, к чему они прилагаются. Если бы это первоначало можно было выразить, и оно имело бы свой внутренний смысл, его надо было бы выражать без посторонней помощи. На самом же деле ни одно из этих начал невозможно объяснить, поскольку им дано только называться, носить какое-то имя. А вот состоящие из этих первоначал вещи и сами представляют собою некое переплетение, и имена их, также переплетаясь, образуют объяснение, сущность которого, как известно, в сплетении имен. Таким образом, эти начала необъяснимы и непознаваемы, они лишь ощутимы. Сложенное же познаваемо, выразимо и доступно истинному мнению»167.
Здесь хорошо видна логика понимания первоначал. Они сами по себе не имеют бытия, так как не обладают статусом существующих вещей. Но нельзя сказать, что их нет, ведь из их комбинаций возникают и слова, и вещи, которые Платон тут не разделяет. Существенно то, что сама возможность использовать букву как обозначение первоэлемента всех вещей в мире связана с тем, что и буквы, пока они не соединятся в слоги и слова, не имеют собственного бытия. Можно произнести звук, но то, ради чего он произносится, то есть «слово», не достигается, и, соответственно, сам звук (или буква) не обретает существования. Именно поэтому стойхейон может в равной мере применяться и к логосу, и к миру. Или, если быть точнее, буква тут оказывается первоэлементом логоса мира. Эта неразделимость первоэлемента на буквенное и физическое значения хорошо видна в «Метафизике» Аристотеля:
Элементом (στοιχεῖον) называется первооснова вещи, из которой она слагается и которая по виду не делима на другие виды, например элементы речи, из которых речь слагается и на которые она делима как на предельные части, в то время как эти элементы уже не делимы на другие звуки речи, отличные от них по виду. Но если они и делятся, то получаются одного с ними вида части (например, часть воды – вода, между тем как части слога не слог). Точно так же те, кто говорит об элементах тел, разумеют под ними предельные части, на которые делимы тела, в то время как сами эти части уже не делимы на другие, отличающиеся от них по виду; и, будет ли одна такая часть или больше, их называют элементами. Подобным же образом говорят и об элементах геометрических доказательств (τᾲ των διαγραµµάτων στοιχεῐα), и об элементах доказательств вообще <…> Элементами в переносном смысле именуют то, что, будучи одним и малым, применимо ко многому; поэтому элементом называется и малое, и простое, и неделимое. Отсюда и возникло мнение, что элементы – это наиболее общее, так как каждое такое наиболее общее, будучи единым и простым, присуще многому – или всему, или как можно большему числу, а потому некоторые считают началами также единое и точку168.
«Буква» тут финальный продукт деления, будь то слов, тела или геометрических доказательств. Таким образом, «буквы» оказываются в равной степени первоэлементами дискурса и физического мира. Поскольку они полностью избегают всяких дефиниций, различие между тем и другим утрачивает смысл. Именно поэтому Тимоти Краули утверждает, что «часто трудно различать обычное или метафорическое использование термина»169, но справедливо утверждает, что у Аристотеля мы имеем дело не с метафорой, переносом смысла алфавита на физический мир и геометрию, а с тем, что он называет «обыкновенным» (ordinary) употреблением слова стойхейон170. Буквы или первоэлементы важны еще и тем, что они позволяют достигнуть уровня логоса и фюсис, предшествующего существованию вещей и слов. Они позволяют воистину достичь странного состояния бытия, которое несет в себе потенцию появления всего существующего, но не обладает существованием. Это тот уровень, которому невозможно приписать ни бытие, ни небытие, как замечает Платон. Иными словами, это уровень, предшествующий существованию вещей (которые имеют формы и имена), но и существованию слов, которые наделены смыслом.
В «Теэтете» Платон пытается нащупать момент, когда первоэлементы переходят от чистой потенции существования (от бытия) к существованию. Каждая буква/звук не имеет смысла, их сочетание может произвести слог. Слог не является сложением букв, и Сократ предлагает понимать его как «какой-то возникающий из них единый зримый вид, имеющий свою собственную единую идею, отличную от букв»171. При этом частей в слоге уже нет, они полностью поглощены новым нерасчленимым единством. Поскольку буквы исчезают в единстве слога, тот тем самым оказывается новой минимальной единицей, ниже которой невозможно спуститься:
Если слог не то же, что буквы, то и эти буквы неизбежно не будут его частями, иначе он был бы тождествен своим буквам и познаваем в той же степени, что они <…> Согласно этому нашему рассуждению, слог, видимо, есть какая-то единая, не имеющая частей идея172.
Из этого следует непознаваемость слогов, которые так же не имеют смысла, как буквы173. Проблема заключается в том, что мыслить переход от первичности, не имеющей смысла, к смысловой вторичности чрезвычайно трудно, так как «элементы», первоначала синтезируются в некое единство и таким образом исчезают в небытии. И так происходит при переходе от одного уровня на другой. От простого складывания элементов перейти к космосу практически невозможно. Весь этот процесс, описанный в «Теэтете», до удивления точно совпадает с тем, как Кассирер описывал возникновение едва устойчивого единства, обладающего смыслом и сейчас же распадающегося в неудержимой динамике. Я говорил об этом во вступлении к книге.
Глава 6. Динамический поток. Логос и фюсис
Чтобы решить эту проблему, Платон в «Теэтете» предлагает динамическую модель генерации мира. Необходимость в движении, на мой взгляд, возникает там, где царит неопределенность. Только движение может в такой перспективе оказаться эффективной дифференцирующей силой. Чтобы элементы соединились, они должны подвергнуться воздействию сил и скоростей. Неназываемое и неопределенное тут называется движением. При этом Платон сразу же постулирует наличие двух движений – активного и реактивного, и весь мир оказывается результатом связности одного движения с другим:
Первоначало, от которого зависит у них все, о чем мы сегодня толковали, таково: всё есть движение, и кроме движения нет ничего. Есть два вида движения, количественно беспредельные: свойство одного из них – действие, другого – страдание. Из соприкосновения их друг с другом и взаимодействия возникают бесчисленные пары: с одной стороны, ощутимое, с другой – ощущение, которое возникает и появляется всегда вместе с ощутимым. Эти ощущения носят у нас имена зрения, слуха, обоняния, чувства холода или тепла. Сюда же относится то, что называется удовольствиями, огорчениями, желаниями, страхами, и прочие ощущения, множество которых имеют названия, а безымянным и вовсе нет числа. Ощутимые же вещи сродни каждому из этих ощущений: всевозможному зрению – всевозможные цвета, слуху – равным же образом звуки, и прочим ощущениям – прочее ощутимое, возникающее совместно с ними174.
Платон тут отходит от
Ознакомительная версия. Доступно 23 из 114 стр.