Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Михаил стоял.

— Бежим! — Лёха схватил его за рукав. — Этот банкет уже без нас!

Они рванули к выходу. Женщина в белом костюме больше не мешала. Она смотрела на сцену и хлопала. Бейдж на её груди изменился. Теперь там было написано: ИТОГ.

В коридоре свет стал холоднее. Лифт не ехал. Разумеется. На кнопке горела надпись: ОЖИДАНИЕ ПРИЗНАНИЯ.

— Лестница! — крикнула Аля.

Они нашли дверь служебного выхода. Лёха толкнул её плечом. За дверью была лестница — серая, бетонная, обычная. Такая обычная, что хотелось её расцеловать, если бы не перспектива подхватить столбняк от перил. Они бежали вниз. Лёха пыхтел, но держался. Никита отстал на два пролёта, потом догнал, потеряв шарф. Аля летела впереди, перепрыгивая через ступеньки.

— Сколько времени? — спросил Михаил.

— А у вас есть часы? — спросил Никита.

Михаил посмотрел на телефон. Экран был чёрный. Не выключенный. Просто чёрный, как окно в туннеле.

— Нет.

Снизу донёсся первый гудок.

— Прекрасно, — сказал Лёха. — Я уже ненавижу торжественные мероприятия.

Они выскочили в холл. Портреты на стенах изменились. Теперь под каждым было одно и то же слово: ОСТАЛСЯ. Лица людей на портретах стали похожи друг на друга. Улыбки, костюмы, пустые глаза. Михаил не стал смотреть долго.

На улице их ударил холод. Тёплый гранит платформы теперь оказался мокрым и скользким. Где-то вдалеке стоял их поезд. Двери открыты. Жёлтые окна. В одном из них Тамара Игоревна прижимала руки к стеклу. Виктор Петрович стоял рядом. Варвара Семёновна была на ступеньке седьмого вагона.

— Быстрее! — крикнула она.

Второй гудок.

Они побежали. Лёха матерился без слов, просто дыханием. Аля смеялась — не от веселья, а от ужаса, который у неё почему-то выходил смехом. Никита нёсся с лицом человека, который наконец получил материал и очень не хотел умереть до публикации.

Михаил оглянулся.

Стеклянный город стоял за ними. В верхнем зале всё ещё горел свет. На секунду ему показалось, что оттуда доносится аплодисмент. Далёкий, ровный, бесконечный. Как дождь по крыше, только суше.

Третий гудок.

Они запрыгнули почти одновременно. Варвара Семёновна втолкнула Алю, потом Никиту, потом Лёху. Михаил влетел последним. Дверь захлопнулась у него за спиной так резко, что аптечный пакет выпал из руки. Таблетки рассыпались по полу.

Поезд тронулся.

Михаил сел прямо в тамбуре. Дышал тяжело. Сердце колотилось. Лёха согнулся, уперев руки в колени.

— Всё, — сказал он. — Больше я на чужие премии не хожу. Даже если фуршет.

Аля сидела на полу рядом и смотрела на свои кеды. На одном шнурок развязался.

— Он остался? — спросила она.

Никто не ответил.

Варвара Семёновна наклонилась, собрала таблетки Михаила в пакет и протянула ему.

— Не оставляйте здоровье на полу. Оно и так у вас не самое дисциплинированное.

— Он остался? — повторила Аля.

Проводница посмотрела на неё.

— Он определился.

— Это не ответ.

— Это железнодорожный ответ.

— Он умер?

— Нет.

— Тогда что?

Варвара Семёновна открыла дверь в вагон.

— Иногда люди выбирают не жизнь, а портрет. Портреты не умирают. Они просто никого не обнимают.

В вагоне было тихо. Слишком тихо. Тамара Игоревна сидела на своём месте и плакала уже открыто. Виктор Петрович держал её контейнер, потому что она, видимо, забыла, как держать вещи. Никита вернулся на свою полку и первым делом не достал блокнот. Это говорило о нём лучше любого покаяния.

Михаил дошёл до места Геннадия Аркадьевича.

Полка была пустая.

Папки не было. Куртки не было. Бутылка воды тоже исчезла. Даже запах одеколона стал слабее, хотя ещё недавно казался бессмертным. На столике остался только стакан в подстаканнике. Чай нетронутый, давно остывший.

— Он же здесь сидел, — сказала Тамара Игоревна. — Правда?

— Сидел, — сказал Михаил.

— Как его звали? — спросила Аля.

Все посмотрели на неё.

— Что? — сказала она. — Я помню, что он был. Папка. Одеколон. Бутылку не мог открыть. Но имя…

Лёха нахмурился.

— Геннадий… как его…

— Аркадьевич, — сказал Михаил.

— Точно. Геннадий Аркадьевич… — Лёха замолчал. — Фамилия вылетела.

— Курбатов, — сказал Михаил.

Никита достал блокнот, быстро открыл. Лист был пустой.

— Я записывал, — сказал он. — Я точно записывал.

— Покажи, — сказала Аля.

Он повернул блокнот. На странице была только вмятина от карандаша. Слова исчезли, но след остался. Как будто имя продавили, а графит забрали.

Михаил достал свой билет. На обороте под тремя строками появилась новая:

Аплодисменты не возвращают тех, кто устал ждать тебя дома.

Ниже, совсем мелко, как служебная пометка, было написано:

Пассажир Курбатов Г. А. считается определившимся.

Михаил прочитал это вслух.

Тамара Игоревна закрыла лицо руками. Виктор Петрович снял шляпу снова. Лёха посмотрел на пустую полку и тихо сказал:

— Всё-таки надо было ему воду открыть раньше.

— Ты открыл бы, — сказала Аля.

— Да. Только не в воде дело.

— А в чём?

Лёха сел на свою полку. Посмотрел на курицу, потом завернул её плотнее и убрал в пакет.

— В том, что иногда человеку надо, чтобы кто-то рядом сказал: «Дурак, пошли домой». А рядом никого нет. Одни хлопают.

Михаил сел у окна. За стеклом стеклянный город уже исчез. Снова поле. Снова ночь. Снова фонари, которые стояли непонятно для кого. В кармане лежал красный игрушечный поезд без одного колеса. На столике остывал чужой чай. Вагон качало мягко, почти заботливо.

Он открыл телефон. Связи не было. Чат с Артёмом пусто ждал его пальцев.

Михаил набрал одно слово:

Привет.

Сообщение не отправилось.

Он не стёр.