Мировая война - Денис Старый
К Бабюссааде — Вратам Блаженства, отделявшим Второй двор от внутренних покоев Эндеруна, — подошли уже не победители, а грязные, оглохшие от стрельбы люди. Белые прежде кафтаны и перевязи были серыми от копоти, у некоторых руки дрожали не от страха, а от усталости. За этими воротами начиналась самая закрытая часть султанского мира, куда прежде не мог просто так войти даже высокий сановник. Теперь створки были изрублены, на камне лежали убитые, а русские саперы снова готовили заряд.
Взрыв открыл им дорогу.
Дальше сопротивление вдруг стало слабее, но от этого не спокойнее. Попадались одиночные защитники, иногда из-за двери неожиданно стреляли или бросались с ножом, однако организованная оборона явно разваливалась. Чеботарь приказал разделить людей на небольшие группы и обязательно оставлять за собой посты: слишком легко было пройти вперед, а потом получить удар из уже проверенного помещения. Где-то справа еще продолжался бой, несколько раз грохнули гранаты, но впереди становилось все тише.
— Господин генерал! — окликнул его молодой поручик. — Здесь проход. Говорят, к женским покоям.
Чеботарь остановился. Гарем. Самое закрытое место во всем дворце, фактически отдельный мир внутри Топкапы — сотни комнат, дворики, бани, коридоры, покои женщин, черных евнухов, султанской семьи. Даже многие османские вельможи за всю жизнь не видели того, куда сейчас собирались войти русские солдаты.
— Без самовольства, — жестко произнес он. — Кто женщину тронет — под суд. Передать всем.
Приказ повторили несколько раз. Вперед пошли человек двадцать, остальные остались у прохода. Дверь оказалась незапертой. Один гренадер осторожно толкнул ее щитом, ожидая выстрела, но за ней никто не стрелял.
Русские вошли.
После грохота боя тишина показалась почти противоестественной. Здесь еще пахло благовониями, розовой водой и дымом каких-то курений, хотя теперь ко всему этому примешивался другой запах, уже слишком хорошо знакомый каждому солдату.
Под ногами лежали дорогие ковры, стены были покрыты изразцами с тонким растительным узором, через цветные стекла окон падал приглушенный свет. Где-то журчала вода — маленький фонтан продолжал работать так, словно за стенами не умирали люди и не рушилась Османская империя.
Первую женщину нашли возле стены.
Она сидела, прислонившись спиной к изразцам, в дорогом шелковом платье, и казалось, что просто уснула. Только небольшая чашка валялась рядом на ковре, а лицо уже приобрело тот неподвижный оттенок, который ни с чем нельзя было спутать. В соседней комнате лежали еще две. Одна совсем молодая, почти девочка; другая старше, с рукой, все еще сжимавшей пальцы первой.
Солдаты остановились.
Они готовились увидеть здесь что угодно. Восточных красавиц, испуганных наложниц, кричащих женщин, вооруженных евнухов, даже засаду. Некоторые, наверное, втайне представляли себе гарем именно таким, каким его рисовали на дешевых европейских гравюрах: золото, шелк и десятки полуобнаженных красавиц.
Реальность оказалась другой.
Из дальних комнат на русских смотрели живые женщины — сбившиеся в испуганную группу, закрытые покрывалами, некоторые с детьми на руках. Несколько плакали, одна беззвучно шевелила губами, читая молитву. А между ними и вошедшими лежали те, кто решил русских не ждать.
Чеботарь медленно снял каску.
Часть наложниц султанского гарема покончила с собой. Не сами, они попросили у воинов, что сюда отступили, сделать это — убить их.
Дворец был взят… Большой ценой. Возможно и были правы те, кто защищал Топканы… С его падением оборона Константинополя стала рушиться. К утру больше половины города было освобождено. И ничего не было и не могло быть такого, чтобы эту трагедию для одной империи и триумф для другой изменило.
Глава 7
Царьград
10 апреля 1727 года
Мы с Василием Ивановичем Суворовым стояли в портовом штабе над картой, которая за несколько часов перестала быть картой и превратилась в какое-то безумное полотно. Цветные флажки, карандашные линии, булавки, записки, номера частей, стрелки, перечеркнутые названия улиц.
Красным отмечали наши опорные пункты, черным — известные скопления турок, отдельными значками — районы, где поднялись христиане и иудеи.
Только все это устаревало быстрее, чем писари успевали исправлять. На одном участке флажок показывал нашу позицию, а донесение, пришедшее пять минут спустя, сообщало, что роту оттуда выбили.
В другом месте мы еще считали улицу турецкой, а оттуда уже прибегал посыльный с известием, что наши прошли на два квартала вперед. Воздушные шары помогали, но не превращали войну в шахматную партию. Слишком много дыма, слишком много крыш, слишком быстро все менялось.
Хотя работали справно, конечно… Особенно пока оба шара были в воздухе. Сложно это. Они неуправляемые почти. Они подвержены погодным условиям. Но все равно это рабочий инструмент… Только что во время штурма впервые в боевых условиях были сброшены карандаши. Страшное оружие, и я ждал, когда будет мне подан анализ по такому оружию.
Вот только дворец, судя по всему, дается нам не так просто. Да и сам город. Константинополь предстал зверем. Такое сопротивление при такой нашей подготовке? Мощно, уважаю, но хребет Стамбулу сломаю.
По последним донесениям, во дворце дрались уже не только за стены и ворота. Бой шел внутри, за переходы, лестницы, галереи и отдельные дворы. Огромный дворцовый комплекс сам по себе превратился в крепость, где каждый каменный корпус позволял защитникам зацепиться еще на несколько минут. Чеботарю приходилось буквально выгрызать помещение за помещением, причем тяжелое оружие туда не протащишь, а артиллерией я сам запретил работать. Дворец хотелось получить целым. Теперь за это желание расплачивались солдатской кровью. Впрочем, приказ пока не отменял. Корней умел находить выход там, где другой командир уже потребовал бы пушки.
— Сколько? — спросил я, когда с наблюдательного поста пришло очередное сообщение.
Суворов склонился над запиской, затем нашел нужное место на карте.
— С шара дают до полутора тысяч. Может, меньше. Дым мешает. Большое скопление. Там и конные, и они придумали таран. Разведку посылали, чтобы, видать, проверить фугасы, —