В окружении - Павел Смолин

— Не надел? — спросил я.

— Перед немцем-то? — Он застегнул карман. — Много чести. Прохор Лукич. Ездовой. Был ездовой, пока было на чем ездить.

— А крест?

— Это с той германской. — Прохор Лукич поднялся, подобрал мосинку. — Я их, сынок, уже один раз бил. Дело знакомое.

Чернявый крутился у грузовика: заглядывал под брезент, простукивал борт, приценивался к колёсам.

— Тебя как?

— Яшка.

— Фамилия?

— А на что тебе, начальник, фамилия? — удивился он. — Фамилия — это для милиции.

— Цыган он, — пояснил от порога Прохор Лукич. — Конокрад.

— Не конокрад, дядя Прохор, а меняла. — Яшка оскорбился. — Я коней менял. А что хозяин при этом спал — так это его беда, не моя.

— Машину не поменяешь?

Яшка с сожалением похлопал грузовик по крылу.

— Не. Этот не поедет. Этот сразу видно — казённый.

Москвич сидел на колоде и держался за бок. Губы у него прыгали, а говорил он без остановки:

— Вы понимаете, это ведь чистое отрицание отрицания. Нас взяли в плен, а потом… Гегель бы сказал…

— Студент?

— Философский. МГУ, третий курс.

— Ну, философ. — Я сунул ему индивидуальный пакет. — Держи. Отрицай.

Из-за хаты вывалились Дёмин с Никитой и оба Лукашина, запыхавшиеся, стволы наизготовку. Дёмин оглядел двор: немцев, пленных, клуню, грузовик. Вынул травинку, посмотрел на неё и вставил обратно.

— Смотреть, значит, — прокомментировал он. — Глазами.

— Глазами, — подтвердил я. — Лейтенанту сам объясню. Помогайте грузиться.

5

Долговязого я допрашивал за клуней, сидя на колоде. По-русски он говорил чисто, только гласные тянул, будто пробовал на вкус.

— Из Риги?

— Из Риги. — Он удивился. — Как вы…

— По выговору. Зондерфюрер?

— Переводчик. Да, зондерфюрер. — Он потрогал шею, где наливались синим пальцы политрука. — Я не солдат. Я только перевожу.

— Вижу. Переводишь хорошо. Громко. Какая часть?

Рассказывал он охотно. Полк, батальон, рота. Прочёсывают хутора вдоль канала, собирают отставших, сводят в Телеханы, оттуда на станцию. Приказ насчёт комиссаров и евреев не ротный — общий, на всю армию. Их рота за неделю отобрала…

Тут он запнулся.

— Сколько?

— Я не считал.

— Считал. Ты грамотный.

— Одиннадцать, — выговорил он в землю.

Я записал: полк, батальон, Телеханы, станция. На его карте нашлись отметки — хутора, крестики. У Бабичей крестика ещё не было.

Потом я поднялся.

Он понял раньше, чем я снял с плеча автомат. Заговорил быстро, мешая русский с немецким: про маму в Риге, про то, что он только переводит, что может пригодиться, что знает, где…

Слушать я не стал.

Выстрел за клуней вышел глухой, как в вату.

Когда я вернулся из-за угла, у стены стоял политрук. Он всё видел.

— Я так понимаю, это не обсуждается.

— Правильно понимаешь. Нести его некуда. Отпустить — через час здесь рота.

Политрук помолчал:

— Я не спорю. Я запоминаю.

— Запоминай. Мощно ты там.

— Где?

— У стены. «Выбирайте, что вам больше нравится». Красиво. А дальше что? План был?

— Не было, — признал он сразу. — Но если политрук стоит в строю и молчит, пока вместо него выводят мальчишку, — кто он после этого? И что он потом скажет людям? О чём? О Родине?

— Мёртвый политрук вообще ничего не скажет.

— А живой, который спрятался, скажет. Только его уже никто слушать не будет. — Он пожал плечами. — Я выбирал меньшее зло.

Я посмотрел на него. Пыльный по пояс, нос грушей, на рукаве звезда.

— Ты, товарищ политрук, конечно, красавчик, но так больше не делай.

— Как — красавчик? — не понял он.

— Молодец. Но дурак. Но мужик.

— А. — Он подумал. — Это у нас семейное. Мама всегда говорила: Лёва, ты умный, но это тебя не спасёт.

— Наши мамы бы договорились.

— Лев Каган, — протянул он руку. — Младший политрук. Бобруйск. До войны — учитель истории.

— Николай Сомов. Рядовой. Рязанский.

— Рядовой? — Руку он не отпустил. — Мне сказали, ты командир.

— Командир. Приказ лейтенанта, при строе.

— Рядовой командует. — Каган покачал головой. — Интересная у вас армия.

— Лесная. Своя специфика.

6

Мельникова мы догнали только у самой стоянки. Всю дорогу он нёс Ступу один. Дважды Лукашины подходили подменить, и дважды он молча мотал головой. На стоянке положил Ступу под сосной, на лапник, сел рядом и больше не вставал.

Альма подошла, понюхала, легла у ног Ступы. Касымов не стал её звать.

Горюнов выслушал доклад, глядя в небо.

— Трое на отделение, — подытожил он.

— Одиннадцать, товарищ лейтенант. С водителем.

— Я тебе что сказал?

— Смотреть. Мы и высмотрели.

Горюнов долго молчал. Повернул голову, посмотрел на новеньких у костра: на седого Прохора Лукича с мосинкой на коленях, на Яшку, уже выменявшего у кого-то кисет, на Кагана со звездой на рукаве.

— Сомов.

— Я.

— Ничего. — Он закрыл глаза. — Потом.

Это «потом» я запомнил.

Ковальский тем временем сел штопать москвичу бок, а Нина — отмывать ему лицо и заодно объяснять, как не надо держать руки, когда тебя перевязывают. Сашка терпел и рассказывал ей про Гегеля. Нина слушала с таким лицом, с каким слушают про погоду в другой губернии.

— Ты не дёргайся, философ, — посоветовал Жорка, заглядывая через Нинино плечо. — Доктор у нас — без вариантов.

— Как — без вариантов?

— Это по-рязански, — объяснил Жорка с превосходством старожила. — Наш командир рязанский. Ты привыкай.

Кравчук обошёл новеньких с блокнотом и огрызком карандаша. Записал всех — по фамилии, по имени-отчеству, по году рождения, с Яшкой отдельно торговался минут пять и победил. Потом подошёл к Кагану.

— Товарищ политрук, распишитесь.

— За что?

— За довольствие вновь прибывших. Как старший по политической части.

Каган расписался. Кравчук посмотрел на подпись, поднёс поближе к огню и кивнул с уважением.

— Разборчиво. Сразу видать — культурный человек. А то у нас тут, — он покосился на меня, — одни закорючки.

Дёмин подсел ко мне, когда совсем