22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
Вторым дневным был Афоня. Типичный каблук-пиздострадалец, что постоянно ныл о несправедливости судьбы, бабах-суках, вернее одной представительнице их рода, и глобальном финансовом кризисе. Мелочные люди лишь смотрят по сторонам в поисках виновников своих невзгод. Сами же они ни в чем не виноваты, это судьба не благосклонна, и происки завистников.
На выходной подряд, только дневной, наняли Ваньку. Он по философии своей был самым настоящим мастером на все руки, ибо параллельно работал еще и таксистом, а до этого – мебельщиком, курьером, риелтором, но мечтал всегда о своем бизнесе – добывать мореный дуб в Мордовии. Фантазер, одним словом.
Благо пересменка занимала десять минут, отчего с этими потрясными ребятишками я почти не контактировал, зато вот приходилось во всю водить беседы с адептами Непри. А народец был то, что надо. Со своими сомнениями и страхами. Где-то не дошел, где-то испугался, где-то даже не начал. Жизнь на полшишечки. Одни думали, что все изучено, отчего знатно деградировали, вторые ждали восстания машин, не понимая, куда мчится этот мир. Пути их пересекались здесь, в «Барбаре». Где ж еще-то строптивым оттачивать превосходство своей философии. От мала до велика – все любили пенное.
Мир полон странноватых людей. И как я ни пытался оградиться от них, магнитом притягивались они неистово. Почему нельзя людей обвинять в колдовстве и сжигать на кострах? Жаль…очень жаль…
Абсурд нынче не в сказках, а на яву.
У французов есть такое выражение «piese de resistance», что значит «гвоздь программы», но на русский можно не переводить, так звучит лаконичнее. Урок просвещения окончен, приступим к основному блюду.
И так, дамы и господа, «piese de resistance»!
День первый. Пятница
Ты идешь, никого не трогаешь, весь в своих мыслях о новой работе, мол, что там, да как, и вот твои уши улавливают мелодию из «Охотников за приведениями». И все! Мурашки. Нечто забытое из детства поднято наружу. Ностальгия жарит так, что будоражит все тело. Ты улыбаешься, как дурак, и все хорошо. Такие моменты всегда запоминаются. Они не пролетают бесследно, как бы не старался этот чернеющий мир.
К восьми вечера я обозначился на своем новом посту и сразу окунулся в нытье доходяжного Афони, что пустил слезу на тему моего не заблаговременного прибытия, из-за чего он, истинный трудяга, должен перерабатывать, а ему за это не платят.
– Слушай, Афонь, а сколько нам вообще платят?
– Ты про коммерческую тайну слыхал? – прошипела гадюка.
– То есть не скажешь?
– Нет конечно!
– Да ладно, хорош тебе!
– Нет, я сказал, и точка.
– Ну сколько?
– Хватает на жизнь.
– Шикарную?
– Не то, чтобы…
– Если ты видишь отражение лампы в тарелке супа, то не все так плохо, мой друг.
– Чего-о-о-о?
– Мда-а-а-а, мне метафоры объяснять?
– Что еще за метафоры?
– Забей.
– Слова у него какие-то забугорные, ты не шпион ли часом?
– Писатель, если вкратце.
– Вот-вот, такие чаще всего и шпионят за честным людом. Клятые диссиденты!
– Много ящик смотришь?
– А ты против?
– Личное дело каждого, чем травить душу. Философия масс зависит от того, кто платит дядьке, уверенно вещающему с вершины дерева. Маленькие люди почему-то доверяют ему, ибо оттуда видать всю округу. Тот, кто смотрит за холмы, априори не может врать.
– Ты можешь понятным языком разговаривать?
– Я ж по-русски.
– Может и по-русски, только загадки твои я гадать не собираюсь. Ты тут не в книжечках своих, а среди людей, так что будь добр.
– Как скажете, монсеньор!
– Виталя! – насупил брови Афоня.
– Все-все!
Идеалисты объявляют войну всему, что не соответствует их философии. Зачем? Мазохизм воплоти. Иногда лучше промолчать, чем получить по морде от человека, идущего по своим делам, потому я убрал тупорылую улыбку с лица. Не везде прокатывают такие прикольчики, но и этот доходяга в подтяжках на физическую агрессию скорее всего не способен, можно не переживать.
Я окинул его взглядом. В какой момент у мужика возникает мысль: «А не натянуть ли мне штаны до сисек и заправить в них рубашку?» Что вот должно произойти? Пиелонефрит?
– Чего ты на меня смотришь и ухмыляешься? – чуть не рыдая, шипел мой коллега.
– Да ничего-ничего, рассказывай давай, что тут у вас.
– У нас.
– Хорошо. У нас.
Мы пересчитали провиант, кассу и расписались в какой-то задрипезной тетрадке о приеме и сдаче поста.
– Афонь, а так точно должно быть?
– Тут все не как у людей, привыкай.
– И на том спасибо.
– Все, я ушел!
– Давай!
– А это…Виталь, в долг не будет?
Всегда поражался людям, которые с легкостью берут в долг, а еще позже решают, что ты не голодаешь, потому можешь подождать возврата еще. Окажись я на их месте, то сгорел бы от стыда. Им же было плевать, ибо театр работал до момента, как расстегнут кошелек, дальше актеры разъезжаются по отпускам, а для режиссера ты – теперь назойливая муха, жужжащая о каком-то там кредите.
– Не даю в долг, извиняй.
– В смысле?
– Ну, это «как даю», только наоборот.
– Не с того ты начинаешь, Виталя, не с того…
– В смысле?
– Ох, чую не сработаемся мы. Чую.
– Что это?
– Загадками он говорит. В долг не дает. Еще скажи, что и не пьешь?
– Прям. Пью. Правда поменьше сейчас. Желудок иногда барахлит.
– Ну хоть тут ты как все. А-то навеивались мысли, что ты из этих…
– Из каких-таких это этих?
– Ну этих…
– Не понимаю, о чем ты!
– Денег не дашь, то есть?
– В долг?
– В долг!
– Ладно, достал, сколько тебе надо?
– Рублей пять.
– Сколько? – Зенки мои чуть не выпали от такой дерзости.
– Рублей пять, – вообще не реагируя, ответил Афоня.
– Тебе тут не платят?
– Платят, но мало. А я свою Масечку хочу в ресторан хороший сводить. Она растает и вернется ко мне.
– А что ушла?
– Не важно. Ты