Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

— Я машину не потерял.

— Сегодня не потеряли. А завтра?

Вокруг стало тихо. Ликование понемногу стихло, механики и лётчики принялись делать вид, что заняты своими делами.

Смушкевич подошёл к нам, когда спор уже мог перейти в ссору.

— Приказ был нарушен, — сказал он Серову. — Это ясно.

Тот сжал губы, но кивнул.

— Но сам приказ был сформулирован плохо, — продолжил Смушкевич, повернувшись ко мне. — «Не пересекать линию фронта» — это понятно на земле, а для боя в воздухе — нет. Лётчик не может каждые пять секунд спрашивать, над чьим п худеть надоолем находится.

— И что вы предлагаете?

— Привязать границу допустимых полетов к ориентирам. Указать конкретные дорога, река, населённые пункты, дальше которых нельзя залетать.

— А если идет бой, и ведомый под ударом? — спросил Серов.

— Тогда выводишь ведомого. После посадки докладываешь, почему пересёк. Но за повреждённым самолётом ради ещё одной звёздочки приказ не нарушаешь.

Серов мрачно пожал плечами.

— Звёздочки мне не нужны.

— Тем легче будет выполнить прямой и недвусмысленный приказ!

На этом спор закончили.

Показательной порки я устраивать не стал. Снимать Серова после первого же успешного боя означало бы доказать лётчикам, что представителю ЦК желание самоутвердиться дороже результатов боя. Но в журнале боевой работы нарушение осталось. И в донесении в Москву ему тоже предстояло оказаться.

Ошибаться можно. Врать — нельзя.

Худо-бедно, но система выдержала первую проверку. Теперь требовалось сделать так, чтобы она не зависела от того, насколько каждый лётчик согласен с приказом.

* * *

К вечеру радость от победы успела остыть.

Мы разложили на столе донесения постов, отметки дежурного, расход патронов и записи радиопереговоров. Картина получалась заметно менее гладкая, чем на аэродроме.

С победами, правда, всё было в порядке. Три «Юнкерса» упали на нашей стороне, и обломки уже осматривали; там же, у Каса-де-Кампо, лежал сбитый ФИАТ. Четвёртый бомбардировщик сел на брюхо ближе к своим, но его падение видели с двух постов независимо друг от друга. Из трёх экипажей семь человек взяли живыми, и, судя по первому опросу, двое из них были немцами. Берзину я об этом сообщил отдельной запиской.

Всё остальное радовало гораздо меньше.

Пост в Алькорконе ошибся с высотой почти на километр. Одно сообщение пришло с задержкой в четыре минуты — телефонистка не смогла дозвониться и передавала через соседний пост. И-15 после встречи с противником всё-таки потеряли общее управление и дальше дрались звеньями, как умели. Двое лётчиков заявляли один и тот же ФИАТ, причём оба совершенно искренне. А седьмой номер сбили потому, что он остался один: ведущего оттянули в сторону, и никто этого не заметил.

— Так и писать, — сказал Серов. — Один бой ничего не доказывает. Сегодня зашли удачно, завтра они поменяют высоту или поставят прикрытие плотнее.

— Никто не предлагает объявлять И-17 чудо-оружием, — ответил Смушкевич. — Но и делать вид, что мы случайно встретились, нельзя. Сработали посты, наведение и распределение эшелонов.

— Посты дали неверную высоту.

— Дали курс и время. Без них мы взлетали бы после первых бомб. Как всегда.

Я перечитал первую страницу отчёта. Факты должны были остаться фактами. Если спрятать ошибку наблюдателей, потерянный самолёт или нарушение Серова, следующий бой накажет нас куда жёстче любого московского начальства.

Но выводы из фактов можно делать разные.

Для московских поклонников старой школы этот бой стал бы прекрасным доказательством, что И-15 отлично справляются сами: связали итальянцев, сорвали строй, свалили истребитель и добили бомбардировщик — значит, надо и дальше клепать привычные бипланы, они дёшевы и понятны. Для меня тот же бой был аргументом в пользу скорости, радио и управления с земли.

И врать для этого не требовалось. Достаточно было иначе расставить акценты.

Я взял карандаш и на секунду поймал себя на неприятной мысли. Час назад я объяснял Серову разницу между «ошибиться» и «соврать». Теперь предстояло пройти ровно по той черте, которую я ему провёл, — с той стороны, где ещё не врут.

— В фактической части оставляем всё, — сказал я. — Ошибку по высоте, задержку передачи, расход боеприпасов, потерю управления И-15 после начала боя, гибель седьмого номера. Выход Серова за установленную границу — тоже.

Серов бросил на меня быстрый взгляд.

— А в выводах?

— В выводах пишем, за счёт чего сорван налёт. Скоростные истребители заняли высоту до встречи с противником — потому что о противнике знали заранее. Радиосвязь позволила навести их с земли и сохранить пары после первого захода. И-15 связали истребительное прикрытие и не дали ему помешать атаке. И-17 использовали скорость и вертикальный манёвр против бомбардировщиков.

Смушкевич кивнул.

— Не самолёт победил самолёт. Управляемая группа получила преимущество над неуправляемой.

— Именно так и запишем.

— И добавьте про необходимость крупнокалиберного вооружения, — попросил Серов. — По «Юнкерсу» из пулемётов винтовочного калибра надо работать долго. Плотность у нас есть, а вот стоять под ответным огнём приходится столько, что об этом лучше не думать.

Я вписал отдельный пункт. Действительно, Ю-52 и «Савойя» — машины трёхмоторные, цельнометаллические, живучие, и стрелки у них тоже не для украшения. Пушечный вариант И-17 работал бы по ним много лучше пулеметного.

Ну а следом пошло требование серийных радиостанций на И-15 и всего наземного хозяйства для наведения.

Документ получался тенденциозным. Но не лживым.

Мы нигде не объявляли И-17 непобедимым. Мы доказывали другое: скорость, раннее предупреждение, радио и осмысленный боевой порядок дают качественное преимущество только вместе. Отдельным пунктом я подчеркнул наши тактические новшества: пара вместо тройки, превышение по высоте, эшелонирование и вертикальный манёвр — всё то, за что дома меня до сих пор слушали вежливо и без всякого интереса.

Отчёт отправили в Москву той же ночью.

Теперь у меня была не докладная записка и не теория, а боевой опыт с фамилиями, номерами машин и обломками, которые можно потрогать руками. Против этого в наших московских спорах возразить трудно. С авиацией дело сдвинулось. Оставалось всё остальное — и его было очень много.

* * *

На следующий день пришло сообщение с передовой.

Мятежники продолжали давить на Мадрид и вышли к внешним укреплениям. У Каса-де-Кампо бой шёл уже за те самые траншеи, которые неделю назад рыли рабочие и добровольцы, — за ту самую линию, где нас