Русская Америка - Игорь Алмазов

— Воду подвезут, — переводил толмач. — В своих бочках. Платить вперёд, серебром. Принимать на линьке. Цена втрое против обычной.

— Отчего втрое? — спросил Любушин.

— Весь залив видел вашу рыбу, — сказал толмач и пожал плечами.

Офицер на корме не торговался и не глядел на нас. Он ждал, покуда мы сочтём сами, и по лицу его было видно, что ждать ему не впервой. Муравьёв поднял глаза на шканцы, и Головнин наверху кивнул.

Я смотрел, как Любушин отсчитывает пиастры в ведёрко, шевеля губами над каждым, и как ведёрко спускают на линьке. Гребец подставил под него горшок с уксусом, опрокинул туда монеты и только тогда сунул в горшок руку. Деньги наши шли на берег через уксус.

Берег с рейда я слышал весь. В городе били в колокол, и звон шёл над водой медленно, с оттяжкой. Вокруг шлюпа, в сажени от борта, ходили лодки с торговками, и торговки кричали, поднимая над головой апельсины и связки лука. На одной лодке жарили лук на углях, и дух его шёл по воде мне прямо в лицо. Рот у меня наполнился слюной, и я сглотнул. Жажду я терпел легче. Матросы у фальшборта стояли молча и смотрели на лук. Кок высунулся из камбуза, понюхал и ушёл обратно, хлопнув заслонкой. Евдокимов людей от борта не гнал.

Я заметил баркас с американского брига, что стоял за фрегатом. Баркас прошёл вдоль нашего борта и тоже встал в сажени от него. Лобанов у трапа сказал гребцу несколько слов по-английски, худо, с запинкой, и гребец кивнул ему, как знакомому.

К вечеру вокруг нас стояло уже с десяток лодок — все в сажени от борта, как по шнуру. С одних предлагали хлеб и табак, с других брались отвезти на берег письма, и цену всякий раз называли такую, что толмач, переводя, сам усмехался. Денег у нас брали как у того, кому деваться некуда.

Лодка с бочками пришла уже в сумерках. Бочки они спускали в воду и подавали к нам на линьке, плавом, а наши выбирали их талями. Заплачено было за десять. Поднялось восемь, и в двух вода стояла на треть ниже края. Любушин мерил её щупом, и счёт его не сходился. Мой тоже.

* * *

Вечером Муравьёв привёл Лобанова ко мне в кладовую сам и пропустил его вперёд.

— Пётр Севастьянович просил через меня. Просьба по лекарской части.

Сам Муравьёв встал у двери с ведомостью. Лобанов стал напротив меня, у полки с корпией, на своё прежнее место и шапку держал под мышкой.

— Когда станем на якорь, говорил я вам, Андрей Ильич, — сказал Лобанов. — Стоим. Капитану понадобится бумага от лекарской части, без неё в канцелярии говорить не станут. Шкипер с бостонского брига стоит здесь месяц. Знакомы мы по Кронштадту, он ходил к нам за пенькой. Шлюпка его бывает на берегу всякий день, и стража её знает. Пакет капитанский с вашей бумагой он доставит в канцелярию на другой день к полудню. Через стражу такой пакет пойдёт неделю.

Пальцы его на шапке за всю речь не шевельнулись.

— Отчего вы шлюпу услужить хотите, Пётр Севастьянович? — спросил я.

— Шлюп стоит, и я с ним стою. Товар мой тоже стоит.

Про товар он сказал при Муравьёве, вслух, и Муравьёв записал и это.

— Про шкипера доложу капитану, — сказал Муравьёв и вышел, оставив дверь отворённой.

Лобанов поклонился ему в спину и с места не двинулся. Заговорил он, когда шаги Муравьёва стихли наверху, вполголоса, глядя на полку.

— И строка, Андрей Ильич. С бумагой вашей пойдёт опись по медицинской части. Три места с портсмутским нумером записаны в шкиперской книге при лекарской части. В описи надобно отметить, что места осмотрены лекарской частью сего числа и признаны чистыми, и подписать. Иначе испанец после срока полезет в трюм и вскроет все двенадцать.

Мест Черкасова в моей описи было шесть, и опись эту писал я, в Портсмуте, за подписью штаб-лекаря. Три места, о которых он говорил, я знал на ощупь. Швы у них перешиты тонкой ниткой, рогожа вывернута, и по свежему мелу наведён старый нумер, с хвостом у семёрки, как на моих ящиках. В шкиперской книге при лекарской части их вписал не я.

— Что в тех местах, Пётр Севастьянович?

— То, что в шкиперской книге. Медицинская часть. — Он чуть наклонил голову. — Сорок дней и одна подпись. Считайте сами.

Поклонился он мне и вышел. Шагов его на трапе я в этот раз не слушал.

Говорить с ним мне было велено при Муравьёве и про всякое его слово докладывать капитану. Строку свою Лобанов назвал, дождавшись, покуда Муравьёв выйдет. Про строку я не доложил, как не доложил и про свежий мел — ни на совете, ни после.

* * *

Разрешение на сухари я взял у шкипера, щупать на подмочку, как беру всякую неделю, и шкипер дал мне матроса с фонарём. Матрос остался наверху, у люка, и фонарь я взял у него. Внизу я был один, с огнём в хлебной камере, хотя капитан не велел этого никому. Места были при Муравьёве, и Муравьёва я не спросил.

Три места лежали, как я их оставил. На рогоже лежал тот самый огрызок мела, в ноготь. Я взял его двумя пальцами. Мел был мягкий и мазался, и на пальцах у меня осталось белое.

Я поставил фонарь на брус, подальше от сухарей, и вынул нож. Остриё легло на шов между стежками. Нитка была тонкая и тугая, и вскрыть шов было делом одной минуты. Нитки такой у меня не было, и новый шов вышел бы другим. Ежели испанец полезет смотреть, новый шов он увидит на свету сразу. Бумага моя нужна была к утру, и времени на другое у меня не было.

Сорок дней я посчитал по людям, стоя над местами. Воды по урезанной порции дня на три, и с берега она идёт втридорога и с недоливом. Новицкому сорок дней в здешней жаре, в кресле, над водой в груди. Семеро цинготных на солонине, у двоих опять кровят дёсны, и к сороковому дню их станет вдвое. Фёдоров, у которого где-то тлеет, и где — я не знаю. Тихонову я обещал город. Против всего этого лежала