Развод. Эффект невозврата - Ева Шах

Доска.

Маркер в руке.

Максим слишком близко.

Его голос у меня за спиной.

И тот короткий вопрос, который повис между нами, как натянутая проволока:

“Это вы сейчас о проекте?”

“А вы?”

Господи.

Я закрыла глаза ладонью.

Как можно было дожить до тридцати трех лет, родить двоих детей, пережить разрушение брака, устроиться на сложнейшую работу — и при этом реагировать на одного мужчину так, будто тебе девятнадцать и ты впервые в жизни стоишь рядом с преподавателем, который слишком умен и слишком красив для твоего душевного равновесия?

Это было нелепо.

Неправильно.

Не вовремя.

И, что хуже всего, взаимно.

Вот это я поняла ясно. Не по словам — по паузе. По тому, как он не отступил. По тому, как смотрел. По тому, как ответил мне потом в сообщении.

“Двусмысленностей не будет, если мы оба будем достаточно взрослыми.”

То есть они уже были.

И он это тоже знал.

От этой мысли мне одновременно становилось жарко и страшно.

Потому что есть вещи, которые особенно опасны именно в тот момент, когда ты понимаешь: тебе не показалось.

Полина зашевелилась, что-то сонно пробормотала и переложила ногу мне на живот. Я осторожно поправила ей одеяло и уставилась в потолок.

Нет.

Так нельзя.

Я только начала приходить в себя. Только выстроила первую шаткую конструкцию новой жизни. Только перестала вздрагивать от сообщений Егора. Только начала дышать не остатками старого воздуха, а чем-то своим.

И теперь влезть в чувство к собственному начальнику?

Блестяще, Мирослава. Просто аплодисменты.

Я осторожно выбралась из постели, чтобы не разбудить Полю, и ушла на кухню. Поставила чайник, открыла окно, впуская в квартиру блеклое утро, и только там позволила себе тихо выругаться шепотом.

Телефон лежал на столе экраном вниз.

Я перевернула его.

Ни сообщений от Максима. Ни пропущенных. Конечно.

И слава богу.

И почему тогда меня так глупо кольнуло это отсутствие?

Потому что, ответила я себе жестко, ты уже начала ждать то, чего не должно быть. А это худший старт для любой женской катастрофы.

Телефон завибрировал, будто издеваясь.

Алина.

— Да, — ответила я шепотом.

— Ну? — бодро спросила она. — Ты уже влюбилась или пока просто плохо спишь?

Я прикрыла глаза.

— Ты ведьма.

— Нет, я просто знаю твой голос, когда ты пытаешься звучать нормально после внутреннего землетрясения.

Я села на подоконник.

— Ничего не было.

— Самая любимая фраза женщин на пороге большой беды.

— Алина.

— Ладно. Переформулирую. Что именно “ничего” у вас уже случилось?

Я помолчала.

С Алиной было бессмысленно играть в недосказанность. Она все равно вытащит правду за волосы, еще и назовет ее вслух быстрее, чем я сама решусь.

— Мы работали вечером вдвоем, — сказала я. — Он стоял слишком близко. Я почувствовала это. Он тоже. Мы оба сделали вид, что ничего. Потом я написала ему про отчет и отдельно — про Полину. Он ответил... очень по нему. Сухо. Но не совсем.

— О. — В этом коротком “о” было слишком много женского понимания. — Плохо дело.

— Вот и я о том же.

— Ты хочешь, чтобы я сказала “увольняйся”?

— Нет.

— И не скажу. Это была бы тупость. Особенно если тебе там по-настоящему хорошо профессионально.

Я молчала.

Потому что да.

Там мне было хорошо. Страшно. Тяжело. Нервно. Но — хорошо. Живо. По-настоящему.

— Тогда давай честно, — сказала Алина уже без своей обычной смешливости. — Он тебе нравится не только потому, что красивый и опасный. А потому, что рядом с ним ты не чувствуешь себя невидимой. Так?

Я сглотнула.

— Так.

— И это не про бабочек. Это про дефицит. Ты слишком долго жила рядом с мужчиной, который перестал тебя видеть целиком. А теперь появился другой. Умный. Внимательный. Точный. И, как назло, не слизняк. Конечно, тебя качнет.

— Спасибо, стало легче, — сухо сказала я.

— Я не для “легче”, я для “правда”. Дальше слушай внимательно. Не надо сейчас строить из себя ледяную крепость и не надо нырять туда с головой. Просто живи день за днем. Смотри на поступки. На себя. На то, что с тобой происходит. И, главное, не перепутай благодарность, облегчение и реальную любовь. Это три очень разные вещи.

Я смотрела в серое утро за окном.

— А если это не благодарность?

— Тогда ты узнаешь. К сожалению.

— Почему к сожалению?

Алина фыркнула.

— Потому что настоящие чувства в правильный момент почти никогда не приходят. Они приходят в максимально неудобный. Это их фирменный стиль.

Я невольно улыбнулась.

— Ты ужасно утешаешь.

— Зато эффективно. И еще. — Она помолчала. — Мир, если он действительно что-то чувствует, он не будет тебя торопить. Смотри именно на это.

После разговора я еще долго сидела неподвижно.

Не станет торопить.

Да.

Наверное, именно это и отличает опасного мужчину от разрушительного.

Опасный может хотеть. Разрушительный — берет, потому что хочет.

А Максим Ратников пока ничего не брал.

Даже взглядом.

И от этого он становился еще страшнее.

---

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

Егор

Терапия раздражала меня так же сильно, как помогала.

Это, видимо, и был главный признак того, что я все-таки делаю что-то нужное.

За две недели я узнал о себе несколько неприятных вещей.

Во-первых, я привык считать любовь формой присутствия по умолчанию. Если я рядом, если я оплачиваю, если я возвращаюсь ночевать домой, если я не бросаю семью физически — значит, я уже хороший муж.

Во-вторых, я очень долго путал близость с управлением ущербом. Мне казалось, что если в доме нет открытого ада, то все не так уж плохо. А то, что жена при этом годами умирает на внутренних этажах, — не считалось. Не орала же. Не била посуду. Не уходила. Значит, терпимо.

В-третьих, меня по-настоящему корежило не только от потери Миры.

Меня корежило от того, что она теперь могла стать счастливой без меня.

Это было стыдно признавать.

Но правда.

И с этой правдой оказалось невозможно жить по-старому.

Я перестал писать ей по ночам. Перестал давить сообщениями. Перестал приезжать без предупреждения. Перестал спрашивать у детей, что “мама там делает”. Даже ловил себя на том, что прежде чем