Матадор - Алексей Птица

Я усмехнулся и поцеловал её в макушку.

— Это потому, что мы любим друг друга, — сказал я. — Без любви огонь жжёт, а с любовью только греет. И зови меня Эрнесто, а не Барра-Юм.

Она приподнялась, опираясь на локти, и заглянула мне в глаза. В сумраке дома её глаза блестели, как у кошки, каким-то внутренним огнём.

— А ты веришь, что любовь может длиться вечно?

— Не знаю, — честно ответил я, — но я готов попробовать.

Она снова опустила голову мне на грудь и закрыла глаза. Я лежал, смотрел в потолок из пальмовых листьев и слушал, как за стеной шумят джунгли. Где-то там, далеко, остались Мехико, погони, кровь и страх. Здесь и сейчас была только она.

— Завтра я покажу тебе свои секретные тропы, — пробормотала Ишчель сквозь сон. — Там, где растут самые сладкие плоды…

Я не ответил, она уже заснула, и я провёл рукой по её лицу, убирая с него жёсткие волосы, потом опустил голову на мягкий валик из шерсти неведомого животного и тут же провалился в глубокий сон.

Проснулся я от того, что кто-то легонько тронул меня за плечо. В доме было ещё темно, только в щели между пальмовыми листьями пробивался серый предрассветный свет. Ишчель сидела рядом на корточках, уже одетая, в той самой белой рубахе с красной каймой, но без пояса, босая. Волосы её были небрежно собраны в узел и несколько прядей падали на лицо.

— Ты спишь, Барра-Юм? — спросила она шёпотом.

— Теперь нет, — прошептал я в ответ и потянулся к ней.

Она увернулась, но мягко, без страха.

— Нам нужно встретить солнце. Так делают все жёны в нашем племени в первое утро после свадьбы. Иначе злые духи могут войти в дом.

Я вздохнул, сел на циновку, потёр лицо. Голова была тяжёлой после вчерашнего кукурузного напитка, но внутри царил странный покой, как после долгой бури.

— Хорошо, — сказал я. — Веди.

Она взяла меня за руку, и мы вышли из дома. Роса ещё не высохла, и босые ноги оставляли тёмные следы на утрамбованной земле. Селение спало, только кое-где дымились вчерашние костры да собаки повизгивали во сне.

Ишчель привела меня к краю селения, остановившись возле огромного плоского камня, поросшего мхом. Камень смотрел на восток, туда, где небо уже начинало розоветь.

— Садись, — сказала она, и мы сели рядом, плечом к плечу. Я обнял её за талию, и она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

Мы молчали, глядя, как из тьмы рождается новый день. Первыми запели птицы: сначала одна, потом другая, потом сотни. Потом где-то далеко в джунглях заорал обезьяний ревун, и его поддержала вся стая. Ветер потянул с востока свежий, влажный поток, несущий запах цветов и гниющих листьев.

— Солнце идёт, — прошептала Ишчель.

Край огненного диска показался из-за зелёной стены, и мир мгновенно залился золотом. Я почувствовал тепло на лице, закрыл глаза и на секунду представил, что всё это не сон, не временное убежище, а настоящая жизнь. Та, в которой я не бегу, не стреляю, не оглядываюсь через плечо.

Ишчель повернулась ко мне, взяла моё лицо в ладони и поцеловала, долго, не торопясь, будто пробуя на вкус.

— Теперь мы настоящие муж и жена, — сказала она. — Боги видели.

— Боги видели, — повторил я и поцеловал её в ответ.

Вернувшись в дом, я полез в свой походный мешок, тот самый, с которым не расставался с самого Мехико. На самом дне, завёрнутое в кусок замши, лежало то, что я берёг для этого дня.

Ишчель сидела на циновке, поджав ноги, и наблюдала за мной с любопытством.

— Что ты ищешь?

— Нечто, что принадлежало моей матери, — ответил я, не оборачиваясь. — А до неё — её матери. И её матери до неё. Говорят, это кольцо носили ещё женщины в моём роду, когда испанцы только пришли на эту землю.

Я нашёл свёрток, развернул его и достал кольцо. Оно было тяжёлым, из старого золота, с тёмным налётом, его не чистили много лет. На гладкой внешней стороне не имелось никаких надписей, только с внутренней, почти стёртая временем, пробивалась гравировка, имя, которого я уже не мог разобрать, и год: 1583.

— Это тебе, — сказал я, протягивая кольцо Ишчель.

Она взяла его осторожно, двумя пальцами, и поднесла к лицу. Глаза её расширились.

— Золото? Настоящее золото?

— Да. Самое настоящее. Моя бабка говорила, что в нём заговор, кто наденет его от чистого сердца, тот будет счастлив в любви. Я не знаю, правда ли это, но…

— Но ты хочешь проверить, — закончила она за меня и улыбнулась. — Твоя бабка была мудрой женщиной, Барра-Юм. Даже если заговор не сработает, я всё равно буду носить его всегда.

Она надела кольцо на безымянный палец правой руки. Золото тускло блеснуло на её смуглой коже. Кольцо оказалось немного великовато, но Ишчель не обратила на это внимания, она смотрела на него, как на чудо.

— Спасибо, — прошептала она. — Никто никогда не дарил мне ничего подобного.

— Ты — моя жена, — сказал я просто. — Ты заслуживаешь большего.

Она снова поцеловала меня, на этот раз быстро, и выбежала из дома, чтобы показать кольцо подружкам. Я остался сидеть на циновке, слушая, как её звонкий смех разносится по всему селению, и впервые за много месяцев улыбнулся, не криво, не насмешливо, а по-настоящему, от души.

Медовый месяц пролетел незаметно, подарив мне много прекрасных эмоций и действительного наслаждения юной женой. Ишчель ничего пока не умела, но старалась изо всех сил, отчего её даже приходилось сдерживать. Цену её страсти я понял чуть позже, когда вернулся с очередной вылазки против индейцев-крусоб: она набросилась на меня с такой жадностью, будто мы не виделись годы, а не недели.

Ишчель хотела ребёнка от меня, и как можно быстрее, что же, её можно понять. В этом племени дети — это не только радость, но и сила, и продолжение рода, и залог того, что тебя не забудут, когда ты уйдёшь в землю.

Через три месяца я стал военным вождём, а через полгода совершил вылазку против контрабандистов, что решили напасть на наше селение. Не ушёл никто. Мы перебили их всех, до единого, а их товар — ружья и порох забрали себе. Крусоб стали бояться нас, а мы всё расширяли и расширяли зону влияния, заключая союзы с другими племенами, враждебными крусоб, и переманивая на свою сторону их селения.

Кан-Хой-Читам, старый вождь, глядя на мои успехи, только радовался и говорил,