Сказка Колобок в исполнении различных писателей - Степан Полосов

Первым, кто попытался наложить арест на его золотистое имущество, был Заяц — робкое существо в поношенном сером пальто, явно страдающее хронической нехваткой калорий. — Стой, аппетитный кусок теста! — пролепетал он, нервно шевеля усами. — Я намерен совершить акт гастрономического насилия. — Мой длинноухий друг, — парировал Колобок с небрежностью завсегдатая бродвейских салонов, — вы упускаете из виду суть вещей. Позвольте мне исполнить вам одну маленькую балладу о свободе, дефиците муки и бессилии старческого надзора.

Он запел. Голос его звенел дешевой медью, но в нем было столько дерзкой уверенности, что ошеломленный Заяц застыл с открытым ртом. Пока тот переваривал метафоры, Колобок уже скрылся за поворотом.

Точно такой же трюк — дешевый, но безотказный, как распродажа залежалого ситца — он с блеском повторил с угрюмым Волком, напоминавшим сборщика долгов в неудачный вторник, и с грузным Медведем, чья репутация в лесу держалась исключительно на массе тела и полном отсутствии фантазии. Каждый из них остался с носом, тогда как наш герой катился все дальше, опьяненный собственной гениальностью. Он возомнил себя Наполеоном кулинарного мира, неуязвимым для зубов и ножей.

Но законы драмы неумолимы. На сцене появилась мисс Лиса.

Она сидела на пне под старым вязом в великолепном рыжем манто из натурального меха, источая тонкий аромат французских духов и абсолютной благопристойности. В ее глазах светился тот кроткий и невинный интерес к ближнему, который обычно предшествует потере бумажника.

— Амиго! — самоуверенно крикнул Колобок, подкатившись вплотную. — Приготовься слушать! Я ушел от двух пенсионеров, одного грызуна, матерого хищника и хозяина тайги! И уж от тебя... — О, сэр, — прервала его Лиса бархатным голосом, в котором слышался легкий южный акцент. — Не откажите в любезности повторить эти чарующие звуки чуть ближе. Увы, проклятый ревматизм и возраст лишили меня прежней остроты слуха. Не могли бы вы взойти на этот скромный пьедестал — скажем, на кончик моего носа — и спеть еще куплет? Мир так редко балует нас истинным искусством.

Самолюбие — это ахиллесова пята любого провинциального триумфатора. Колобок, польщенный до глубины своей пористой души, не почувствовал подвоха. С грацией циркового акробата он вспрыгнул прямо на влажную черную пуговку лисьего носа, набрал в грудь побольше воздуха и затянул: — Я Колобок, я...

Раздался короткий сухой щелчок, похожий на звук захлопнувшегося портмоне.

Лиса изящно промокнула пасть шелковым платочком, бросила взгляд на ясное небо и неторопливо пошла по тропинке в глубь чащи. Ей очень не хватало чашки доброго черного кофе, но в целом она нашла этот утренний круассан вполне сносным.

Если бы старик Сэм Клеменс взялся за эту историю на берегу Миссисипи, она звучала бы примерно так:

Если вы когда-либо имели несчастье слушать благочестивые воскресные проповеди о смирении плоти, то бросьте это пустое занятие. Лучше послушайте правдивую историю об одном круглом малом, у которого наглости и задора было ровно столько же, сколько в двенадцатилетнем мальчишке, только что сбежавшем с уроков грамматики.

Жили-были в глухом углу нашего графства старик со своей благочестивой супругой. Старик был джентльменом из тех, кто предпочитает весь день сидеть на завалинке, жевать табак и рассуждать о бренности бытия, перекладывая всю тяжелую работу на Провидение и собственную жену.

В один прекрасный день в доме не осталось ни пенни, ни крошки табака, а в желудках заурчало так громко, что старик испугался, как бы соседи не приняли это за раскаты Страшного суда.

— Слушай, старуха, — сказал он, сплюнув через забор прямо на задремавшего цыпленка. — Поскреби-ка по сусекам. Если хорошенько помести по углам нашего заброшенного амбара, там наверняка наберется горсть-другая муки пополам со старой паутиной и дорожной пылью. Замеси нам чего-нибудь сытного, иначе мы протянем ноги раньше, чем наступит сезон сбора хлопка.

Старуха, привыкшая к подобным распоряжениям, вымела амбар с таким усердием, будто искала потерянную совесть своего мужа. Наскребла муки, плеснула сметаны, слепила круглый шар и сунула его в печь.

То, что вышло из печи, здешние жители окрестили бы Колобком, но по сути своей это был самый круглоголовый, подрумяненный и бесстыжий пройдоха, какого только производило на свет кулинарное искусство.

Старуха выложила его остывать на подоконник — и это была ее главная ошибка. Всякий, кто хоть раз пытался удержать на подоконнике свежеиспеченную сдобу или молодого Тома Сойера, знает: свежий воздух дурно влияет на послушание.

Колобок полежал с минуту, поглядел на зеленые холмы, на пыльную дорогу, ведущую прямиком к реке, прикинул свои шансы закончить дни в беззубых ртах двух дряхлых грешников и решил, что это чертовски скверный финал для столь выдающейся личности.

Шлепнувшись на траву, он покатился прочь.

Первым, кого он встретил в придорожном бурьяне, был Заяц — трусливая, нервная тварь с вечно дергающимся носом, напоминавшая приходского клерка, пойманного на мелкой краже церковных свечей.

— Эй, кругляш! — пискнул Заяц. — Стой, я намерен тебя сожрать!

— Попробуй, догони, меховой святоша, — дерзко ухмыльнулся Колобок. — Я от деда ушел, я от бабки ушел, а от такого косого неудачника, как ты, уйти — это даже не грех, а обыкновенная гигиена.

И пока Заяц соображал, не нарушают ли эти слова основы христианской морали, Колобок уже скрылся за поворотом.

Дальше ему повстречался Волк — мрачный, серый бродяга с голодными глазами деревенского сборщика налогов. Волк оскалил клыки и заявил свои права на выпечку с уверенностью шерифа, арестующего контрабандный виски.

Но Колобок выдал ему свой куплет с такой залихватской наглостью и так стремительно припустил по склону, что Волк только клацнул челюстями, прикусив собственный язык, и остался стоять в облаке дорожной пыли, поминая нечистого.

Та же печальная участь постигла и Медведя. Этот неповоротливый джентльмен, похожий на тучного судью первой инстанции, попытался перегородить дорогу всем своим весом, но Колобок проскочил у него прямо между лапами, оставив старика моргать спросонья и чесать в затылке.

Тут-то и наступил звездный час нашего героя. Колобок окончательно уверовал в собственную гениальность. Он решил, что законы природы писаны для кур и огородных пугал, а он — истинный хозяин этой реки и окрестных лесов. Гордыня, сэр, — вот что губит людей вернее, чем испорченная свинина и лихорадка.

На опушке, под раскидистым дубом, сидела Лиса. Она выглядела в точности как светская вдова с Юга: платье безупречно, на мордочке — ангельское смирение, а взгляд такой