Небесный этюд 3 - Слава Лунич
От такой тридцать четвёртой никакой радости не было. Второй не успел выпустить ноги. Свалился в сторону и потянулся на запад над самыми деревьями.
Зенитка добралась до меня на выходе. Не та, что била всё утро с восточного края, а другая, четырёхствольная, стоявшая в капонире у самого ангара и до этой минуты молчавшая. Ударила снизу справа с полутора сотен, трассы прошли через плоскость и мотор. Машину дёрнуло. Удары я не столько услышал, сколько почувствовал спиной, три подряд, и мотор пошёл вразнос: обороты подскочили, просели. По капоту тонкими струйками побежало масло, размазываясь по обшивке, и кабина наполнилась гарью.
‐ Второй, я первый. Подбит, тяну на восток. Шестой, принимай группу.
‐ Принимаю группу, — отозвался Косых.
Артём ответил двумя щелчками в наушниках. Потом встал справа сзади и прижался ближе обычного. Я убрал наддув и держал обороты на минималке. Мотор трясло всё сильнее, вместе с ним дрожала вся носовая часть и прыгали стрелки на приборах, а по стеклу расползалась масляная плёнка. Два правых цилиндра ему, судя по всему, разворотило, и звезда работала вразнобой. Видимость вперёди стала ни к черту, я сдвинул фонарь и смотрел вбок, а в лицо бил холодный ветер с масляной моросью. До реки оставалось двадцать пять километров. Получалось, что если мотор протянет ещё минут шесть, последние два-три километра я доберу планированием.
Но мотор продержался четыре. Гряду прошёл на четырёхстах, и оттуда было хорошо видно, что по всей верхней кромке копают: жёлтоватые полосы песка шли зигзагом вдоль скатов, и от них вниз, к деревням, тянулись отрытые рвы. Я отметил это и вернулся к приборам, давление масла упало до нуля. Дальше пошла ровная низина с канавами, и мотор сдох. Сначала загремел так, будто его сейчас вырвет, и окончательно вышел из строя. Винт провернулся два раза и замер. Стало очень тихо, только воздух свистел в открытом фонаре. Двести восемьдесят метров. Река была впереди, до неё оставалось километров пять или шесть, и дотянуть туда было нереально.
Выбирать пришлось быстро. Внизу лежали длинные мокрые луга, изрезанные канавами через каждые триста шагов, и между ними не было ни одного куска, где можно сесть с запасом. Я выбрал полосу подлиннее, вдоль канав, а не поперёк, довернул на неё и выпустил щитки. Шасси на такой полосе — верная смерть.
Перед самой землёй машину повело влево, я подхватил её и посадил на брюхо. Она коснулась мягко, дёрнулась, зарылась в землю и пошла, разбрасывая перед собой чёрную кашу. Ремни резанули по плечам, шлемом я стукнулся о прицел. Прополз шагов восемьдесят, и остановился, ткнувшись носом в край канавы.
В тишине я расслышал, как где-то рядом течет вода. Отстегнулся, выбрался на плоскость и глянул на часы: без десяти одиннадцать по нашему, московскому, а по здешнему солнцу и девяти ещё не было.
Артём низко прошёл сверху над машиной и стал кружить. Я слез на землю, отошёл на десяток шагов, чтобы он видел меня отдельно от самолёта, и поднял обе руки. Он покачал плоскостями. Потом сделал ещё четыре или пять кругов, пока хватало горючего, и ушёл на восток.
Надо было сжечь машину, по крайне мере таковы правила. Я обошёл её кругом, посмотрел на светлые вчерашние заплаты и на новые дыры рядом, на вывернутый капот, масло, стекавшее по обшивке в грязь, и прикинул, что будет, если она задымит. В этой плоской низине дым увидят за пятнадцать километров и приедут сюда не через час, а через двадцать минут. Уйти за это время по открытому лугу я не мог. Оставить машину целой вроде и не годилось, но живым летчикам это давало сутки.
Я вытащил планшет. Карту с нанесённой обстановкой и таблицу позывных изорвал на клочки размером с ноготь, набрал в горсть, отнёс к канаве и утопил, разделив на три части и опустив в трёх разных местах, каждую придавив ко дну палкой и подождав, пока размокнет и уйдёт в ил.
Из кабины забрал всё, что могло пригодиться: ТТ и две обоймы, ракетницу с четырьмя патронами, нож, часы, флягу, наполовину полную, и карманный компас, который с осени валялся в планшете без дела. Летал я в сапогах: в унтах неудобно давить на педали, и с ноября я их не надевал. Из всего, что было в тот день, мне повезло только в этом. Из еды нашлись пара сухарей и бумажный пакетик сахара, который я сунул в карман ещё за завтраком. Спички лежали в стреляной гильзе с пробкой, это Кондрат придумал ещё на Днепре, и это было самое ценное.
Парашют я вытащил и распорол ножом, отрезал два полотнища и смотал стропы: шёлк идёт на портянки, на подстилку и много чего ещё, а стропой можно подвязать что угодно от подмётки до вещмешка. Остальное запихнул под сиденье. Сахару было граммов двести, при экономии на двое суток, а если жевать по крошке, то на трое.
Восток не вариант. До реки шесть километров по открытому лугу, вдоль берега у немцев стоят посты, а на самой воде идёт шуга, и переплыть её в феврале нельзя даже здоровому человеку. Ждать, что фронт сам придёт сюда через неделю, тоже было нечего: через Одер здесь пойдут не в феврале и не в марте. Оставался запад. Гряда, лес по скатам, кусты, овраги, и до неё пятнадцать километров по прямой.
Я пошёл туда, откуда прилетел. Отошёл от машины километра на полтора, перебравшись по дороге через две канавы, и оглянулся разок. Она сидела в луговой грязи, уткнувшись носом в канаву и задрав хвост.
Первый день пролежал, считай, в земле. Нашёл место, где старая канава обвалилась и над водой образовался козырёк из дёрна и корней, влез под него, подложил шёлк и вытянул ноги вдоль откоса. Ноги оказались ниже головы и в воде. Я подгрёб под них дёрну, подтянул колени к животу, потом разулся и выжал портянки, перемотав их сухим концом наружу. И всё равно к середине дня пришлось шевелить пальцами в сапогах каждые несколько минут.
За мной приехали через полтора часа. По звуку я сначала принял их за один грузовик, потом различил второй, полегче. Они встали на дамбе, и я немного их расслышал,