Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

С трудом, но удалось всех успокоить.

Мэрилин тронула мою скулу кончиками пальцев.

— Тебе тоже досталось. И они это увидели — повторила она.

— Им прилетело серьезнее — сказал я.

— Это твое каратэ?

— Да. Спасло нам жизнь

Большой Хэнк подошёл с другой стороны, и подошёл не один. Рядом с ним шёл полицейский в форме, с сержантскими нашивками и фуражкой под мышкой, лет сорока пяти, с красным от ветра лицом. У меня екнуло сердце. Нашли негров⁈

— Мистер Миллер, — сказал хозяин бара. — Тут такое дело. Очень много народу. На парковке стоят в четыре ряда, по шоссе идут пешком, и их всё ещё прибывает. Как бы давки не случилось.

— Сержант Бьюкенен, — представился полицейский. — У меня восемь человек. У вас шесть патрульных. Этого хватает на вход и на подъездную дорогу, а на остальное нет.

Ясно. Охрана и полиция уже не справляются. Что делать? Заканчивать вечеринку или рискнуть продолжить?

— Можете прислать ещё людей? — спросил я.

Бьюкенен наморщил лоб.

— В теории можем. Есть резерв в Хоторне, есть смена, которая отдыхает, можно поднять по тревоге человек двадцать. Техника тоже есть, два мотоцикла и фургон. — Он надел фуражку и тут же снял обратно. — Только мы такого не решаем, мистер Миллер. Такое решает комиссар. Там же деньги за сверхурочные.

Ну конечно. Комиссар. И бабки…

Мы с ним встречались дважды, оба раза на благотворительных ужинах, и оба раза он пожимал мне руку, а потом вытирал ладонь о салфетку. Человек, который публично объяснял городскому совету, что журналы с девушками в купальниках есть первая ступень лестницы, ведущей к наркотикам. Если в Лос-Анджелесе есть список людей, которые будут рады услышать мой голос в половине одиннадцатого вечера, то он в нём предпоследний. Последний — Гувер.

— У вас есть его домашний? — спросил я.

— У меня есть телефон управления, а там дежурный, а дежурный знает домашний. — Сержант посмотрел на меня почти с сочувствием. — Но звонить лучше вам. Если позвоню я, он спросит, кто велел. А если вы — он хотя бы послушает, вы человек в городе известный и влиятельный.

Это новость. Ну ладно…

Я встал со скамьи, и правая нога напомнила о себе так, что я на секунду оперся о плечо Большого Хэнка.

— Где у тебя телефон?

— На стойке.

Внутри бара было хуже, чем снаружи. От дверей до стойки двадцать шагов, и я шёл их минуту, боком, вклиниваясь между лопатками и голыми плечами. Народу набилось столько, что люди танцевали стоя, не двигаясь с места, одними бёдрами и руками над головой, потому что шагнуть было некуда. Воняло ромом, потом, табаком и жареным луком. Кто-то опрокинул мне на рубашку половину своего бокала и даже не заметил. Квартет на помосте наруже работал в полную силу, и барабанщик бил так, что от каждого удара в груди отзывалось.

Шестьсот человек. Не четыреста. Я прикинул по головам у стойки, умножил на зал и на песок перед ним, и получилось шестьсот, если не семьсот.

Между двумя центральными столбами, которые держат всю эту крышу, стояло человек сорок. Если сейчас у кого-нибудь треснет бутылка под ногой и кто-нибудь крикнет, эти сорок пойдут к выходу через тех, кто у выхода. А выход в «Большой Волне» один, потому что второй — это дверь в кладовку, которую Хэнк подпёр ящиком с лаймами.

Да уж, как бы это всё плохо не закончилось.

Телефон на стене за стойкой был чёрный, лакированный, с латунным диском — довоенный, из тех, что вешали в бензоколонках. Я перегнулся через стойку, снял трубку и прижал её к уху ладонью сверху, чтобы хоть что-то слышать.

— Оператор.

Я не услышал, я угадал.

— Соедините меня с полицейским управлением! — крикнул я в микрофон.

В трубке зашуршало.

— Что, сэр?

— Полицейское управление!

— Повторите, я вас не слышу, сэр.

Барабанщик пошёл в соло. Девица в двух шагах от меня завизжала на такой ноте, что я на мгновение перестал понимать, где у трубки какой конец. Бармен, пробираясь мимо, въехал мне локтем между лопаток, не глядя, потому что держал в каждой руке по четыре бутылки.

— Управление! Полиция! Эл-эй-пи-ди! — заорал я, зажав левое ухо.

— Сэр, у вас там что, оркестр?

— У меня тут шестьсот человек, мисс, и мне нужно…

Снаружи ударило.

Первый раз я решил, что это выстрел, и у меня всё внутри оборвалось — после сегодняшнего пляжа мне только стрельбы тут не хватало! Потом ударило второй раз, третий, и зал заорал от восторга, и половина народу хлынула к дверям и к окнам.

Салют.

Какой-то мудозвон привёз салют. Кто-то добрый, щедрый, в хорошем настроении, с полным багажником, купленным, судя по калибру, не в магазине игрушек, а у китайцев в Чайна-тауне, и этот кто-то запускал его прямо с песка в тридцати ярдах от бара!

Я видел через окно, как они это делают. Вкапывали трубу в песок, подсыпали, чиркали, отбегали. Пьяные. Труба стояла косо, и каждый следующий заряд уходил всё более косо, потому что отдача расшатывала песок, и никто этого не поправлял, потому что всем было весело.

Зелёная звезда ушла в океан. Красная — в небо. Третья — вдоль берега, низко, в сторону парковки, и толпа взвыла от счастья.

— Сэр? Сэр, вы меня слышите?

Четвёртая пошла вверх под углом в сорок градусов и лопнула над самой крышей, и вниз, медленно кружась, посыпались горящие бумажные хлопья.

На сухой пальмовый лист, который лежал тут на крыше с сорок шестого года.

Я смотрел, как первая искра легла в солому у края ската, и солома почернела, и по ней побежало вверх, к стропилам, тонкое оранжевое кольцо.

Гуляли всей деревней, порвали три баяна.

Эта фраза выскочила у меня в голове сама, я чуть ее по-русски вслух не озвучил.

Потому что толпа пожар одобрила.

— Горииит! — заорал кто-то у окна восторженно. — Крыша горит!

И вместо того чтобы хоть кто-нибудь пошёл за ведром, зал взвыл от счастья. Шестьсот человек решили, что это часть программы. Что Миллер, который спалил на прошлой неделе Маккарти, теперь для финала подожжет бар, потому что так принято у миллионеров. Девица, которую я видел