Чертеж и порох - Роман Тард

Честно было написать так: проверено в одном полку, на четырёх машинах, в январе; я эту строку составил, посмотрел на неё и понял, что в бумаге про новую машину её не оставят — спросят, при чём тут январь и при чём тут четыре машины, будут правы, и вычеркнут заодно весь пункт, а вместе с пунктом уйдёт и то немногое в нём, что действительно было кем-то проверено.

Я написал: проверено в строевой части — четыре слова вместо двенадцати, и все четыре правда.

Горелов на этой строке не остановился, Руднев тоже, и я про неё промолчал и тогда, и потом, а через год в Горьком мне при мне же и не про меня объяснили, чего такая строка стоит, и я согласился вслух и первым.

Двадцать четвёртого Руднев прочёл всё это целиком — два листа с оборотами — и положил на стекло.

— Хорошая работа, — сказал он. — Только она ничья.

— Переучивают в запасных полках, — сказал я. — Туда и надо.

— Надо. — Он снял очки и протёр. Стёкла были чистые. — Только запасной полк переучивает на машину, которая уже в серии и на которую есть инструкция. А тут ни серии, ни инструкции, и в план запасного полка это попадёт после решения, а не до. То есть через сколько-то месяцев, когда первые уже слетают.

Он убрал листы вдвое и подержал в руке.

— Кто это утвердит сейчас? Не я: я по эксплуатации. Не завод: он даёт машину и инструкцию к ней. Не ваш майор: он в другом ведомстве и в самолётах не разбирается, вы сами говорили.

За окном на стоянке в это время запускали серийную машину, обыкновенную, с рядным мотором, и звук у неё был высокий и знакомый, и было слышно, как он легко берёт с полуоборота, потому что машины под этот мотор тут собирают второй год и звук его тут знает всякий.

А та, круглоносая, стояла за воротами, и перед каждым первым за день запуском к её винту подходили двое и проворачивали его руками — не потому, что она хуже, а потому, что так положено со всякой звездой и потому что привычки к ней тут пока нет ни у кого.

Привычка эта была у нас в двух листах.

Утвердить их было некому.

Двадцать пятого апреля пришли две бумаги, и обе были не про меня.

Первая пришла с пакетом из штаба — выписка, номер ноль триста двадцать четыре. Между собой мы его называли просто: триста двадцать четвёртый.

Вторая была записка Левшина, в две строки: прочтите оба пункта отдельно и не путайте их между собой. Ни слова о том, что в пунктах, — на это он права не имел, да и не понадобилось: выписка лежала в том же пакете.

Я прочёл, и предупреждение показалось мне лишним: пункты стояли в приказе один под другим, писаны были одним канцелярским языком и относились, как мне тогда казалось, к одному и тому же делу — к тому, ради которого меня в январе и вызвали в штаб фронта.

Первый пункт менял численность представителей Генерального штаба при фронтах, армиях и корпусах: где-то прибавляли, где-то убавляли, и в целом получалось, что людей на местах становится столько же, но расставлены они точнее. Второй пункт создавал в Генеральном штабе отдельный отдел — по использованию опыта войны.

Я прочёл ещё раз и подумал: вот оно.

Вот сейчас у моей работы и появится хозяин — отдел, существующий ровно для того, чем я занимаюсь с января: собирать, что вышло, отделять, что не вышло, и передавать дальше так, чтобы это можно было применить без автора.

Я даже представил себе, как это будет выглядеть: адрес, номер входящего, человек, который расписывается в получении. За зиму я привык к тому, что моя работа висит на трёх фамилиях и держится их памятью; отдел с номером и входящим казался вещью настолько прочной, что об неё можно опереться. Четвёртый месяц я возил бумаги от одного человека к другому и всякий раз упирался в то, что взять их у меня некому; и вот в одном приказе, на четвёртой строке второго пункта, стояло название конторы, которой полагалось их взять.

Я даже написал ему в тот же вечер — коротко, четыре строки, и в этих четырёх строках было столько нетерпения, что мне потом было неловко их вспоминать: спрашивал, куда посылать материалы, на чьё имя и с какого числа.

Через неделю пришло второе письмо, и в нём Левшин объяснял то, чего я не понял с первого раза.

Отдел и полевые представители — не одно и то же и не станут одним. Это два разных пункта одного приказа, и они относятся к разным людям, сидящим в разных местах. Отдел работает с материалом, который к нему пришёл. Представители работают там, где стоят войска, и докладывают о том, что видели своими глазами. Между ними лежит расстояние, которое приказ не сокращает и сокращать не собирался: он просто расставил и тех, и других, и то, что оба пункта оказались на одном листе, значит не больше, чем то, что две деревни стоят на одной карте.

«Ваши бумаги, — писал Левшин, — попадут в отдел, если их туда кто-нибудь пошлёт. Отдел их не затребует, потому что не знает, что они есть».

Строчкой ниже стояло ещё одно, и вот это я перечитал трижды: «Не ищите в приказах себя. Приказы пишут не под людей, а под задачи, и если вашей задачи в них нет — это не значит, что её нет вообще. Это значит, что её ещё никто не назвал».

И дальше, отдельным абзацем, про себя: его отзывают с фронта в центр — обобщать авиационный опыт. Не в отдел, а при отделе. Он будет получать копии и сводить донесения; распоряжаться заводом, комиссией и лётчиками он не сможет ни в каком виде.

«Прежнего у меня не остаётся, — писал он, — нового пока не дали. Я теперь такой же, как вы: работа есть, места нет».

Под этой фразой стояла подпись без звания — одна фамилия и первая буква имени, как подписываются в частном письме. Все три его прежние бумаги были со званием и с должностью.

Пятого мая исчезла инстанция, которая меня сюда послала.

Не исчезла — пошла на формирование другой.