ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Из одной закладки. — Прокатчик указал на листы с весами. — Значит, дело в меди.
— Разница прежде всего в меди. А что в новой есть посторонний металл, мы установили ещё в среду, — добавил я.
— Наталья Гавриловна, говорят, по книге заметила, а Курбатов эту медь в тигель не пустил, пока сам не проверил, — негромко сказал кто-то из медников у двери.
— И правильно не пустил, — отозвался прокатчик. — Прокатали бы — вышло бы, что это мы лист сгноили.
Я посмотрел на треснувшие чашечки. Моему отцу тоже выдали негодное железо, а отвечать заставили за готовый ствол. Только теперь мы записали, кто и по какому наряду отпустил металл, ещё до первой плавки. Повторить с нами прежнюю историю будет куда труднее.
Штабс-ротмистр не стал обсуждать причины повреждения.
— Испытание выстрелом предусмотрено? — Аверкиев указал на годные гильзы из прежней полосы.
— Да, ваше благородие. Одну из принятых сейчас снаряжу. — Я выбрал гильзу, уже прошедшую кольцо и пробу донца, поставил капсюль, отмерил заряд и закрепил пулю.
У дальней кирпичной стены рабочие установили мешок с опилками и деревянный щит. Пробный толстостенный ствол закрепили в тисках; замок оставался на доске, а к спуску подвели бечёвку. Ушаков сам проверил, что дверь за пулеуловителем закрыта, и отвёл любопытных за верстак. Я вложил патрон, завернул казённик и отошёл с бечёвкой в укрытие.
Громыхнул выстрел, и дым потянулся к потолку. Дождавшись, пока можно будет подойти к стволу, я открыл казённик и вынул гильзу. Она вышла без затруднений. На стенках не оказалось трещин, донце не раздулось. Проверочное кольцо прошло с прежним усилием.
— Гильза из первой полосы выдержала выстрел. — Я передал её Аверкиеву для осмотра.
Он оглядел ее и кивнул. Капитон Гаврилович взял в руки треснувшую чашечку из новой полосы. Рядом лежала целая стреляная гильза, изготовленная в тот же день и проверенная тем же порядком.
— Из этой меди мой стан лист бы прокатал, а в Петербурге сказали бы, что тульская латунь гнилая. — Ушаков положил треснувшую чашечку возле стреляной гильзы. — И никто там не стал бы спрашивать, из какого заводского слитка мы её делали.
— Хорошо, что проверили вес поставки, — заметил я. — А иначе мы узнали бы о непригодном металле позже, когда он уже ушёл бы в тигли и прокат. Проба всё равно остановила бы такой лист, но сейчас мы не испортили остальную партию.
Влас принёс два отдельных ящика. В один мы уложили принятые образцы и стреляную гильзу, в другой — разорванные чашечки, остаток плохого листа и образец слитка. На обоих он поставил номер и свою метку. Аверкиев занёс места хранения в книгу и велел не смешивать их с рабочими запасами.
— На сегодня испытания закончены, — сказал я Аверкиеву.
Я поручил Власу отвезти ящики на двор Голутвина к ведомости приёмки. Сам собирал оснастку, пока рабочие освобождали проход у пулеуловителя.
На двор Голутвина мы вернулись поздним вечером. Влас уже доставил ящики с образцами и передал их приказчику на хранение. В конторе партии горела лампа. Наталья Гавриловна сидела за столом, разложив бумаги о поставке пятнадцатого марта, а Голутвин ждал у окна.
Штабс-ротмистра я сам попросил заехать. Медь отпустили по наряду Струкова, а за выдачу мог отвечать Ковригин. С обоих и следовало спросить, как в нашу партию попали слитки со свинцом и почему казна заплатила за них как за чистую медь. Для этого я и хотел показать Аверкиеву заводской наряд.
— Прошу к столу, ваше благородие, — пригласил Голутвин. — Наталья Гавриловна, расскажите, что вы выяснили.
— Сколько завод выдал, столько к нам и привезли, — пояснила она. — Ни одного слитка не пропало, вес сошёлся до фунта.
— А по какой цене металл отнесли на счёт опытной партии? — спросил Аверкиев.
— По цене чистой меди, ваше благородие. За весь вес.
— И что вы об этом думаете, Курбатов? — Аверкиев повернулся ко мне.
— Если на заводе проглядели примесь и выдали такую медь на патроны — это халатность, ваше благородие, — ответил я твёрдо. — А если знали, что выдают, и хотели сорвать заказ — тогда вредительство. Я бы сперва спросил со Струкова, ваше благородие. Наряд его. Пусть объяснит, кто выбирал слитки и кто их отпустил.
Голутвин посмотрел на меня и кивнул:
— Ещё как спросить, Иван Тимофеич! Пускай-ка объяснит, как такую медь отпустили на казённый заказ и когда привезут чистую.
— Афанасий Петрович, вы за этот металл расписались? — спросил Аверкиев.
— Не дай боже! Только за доставку, ваше благородие, — вскинул руки Голутвин. — Возчикам я подтвердил, что все слитки привезли. Окончательную приёмку мы задержали. На пробу взяли сколько потребовалось, остальная медь под замком.
— И там пусть остаётся, — согласился штабс-ротмистр. — Что новая медь для гильз негодна, я удостоверю. Сам видел, как из прежней вытянули все десять, а из новой ни одной целой не вышло.
— Тогда, Афанасий Петрович, требуйте замены, — предложил я. — По наряду завод должен выдать нам чистую медь. Эту мы проверили, господин штабс-ротмистр готов подтвердить результат. Пока будут выяснять, кто отпустил такие слитки, нам уже пора работать с годными.
— В понедельник сам поеду на завод, — решил Голутвин. — Пусть сразу скажут, когда пришлют замену. К апрелю с меня шестнадцать пудов листа спросят.
Я передал Аверкиеву наряд Струкова, и он приложил его к результатам пробы.
Кем бы ни были выбраны те слитки, до пресса они не дошли. За эту поставку ещё предстояло спросить. Но одного я уже добился: негодная медь в наши патроны не попадёт. Армия получит не только мои ружья, но и патроны, которые не подведут в бою.
Глава 4.1
В понедельник, двадцатого марта, Ушаков сообщил, что прежней меди ему хватит ещё примерно на неделю плавок. Голутвин отправил на завод требование о замене негодной поставки, приложив выписку из записи Аверкиева. Ждать ответа без дела никто не собирался: гильзовый пресс уже работал, теперь предстояло наладить снаряжение патронов. В Петербурге снаряжением занимался арсенал. У Голутвина не было ни отдельного помещения, ни людей, привычных к такой работе, поэтому начинать пришлось с устройства мастерской.
За задним двором стоял прежний дровяной сарай. Поленницы давно перенесли к конюшням; внутри оставались старые козлы и пустые ящики. От кузницы и слесарных мастерских постройку отделял широкий проезд, полы были подняты над землёй, крыша не текла — для капсюлей место подходило лучше основного двора. Когда я привёл туда Голутвина с Никанором, приказчик уже велел вынести козлы. Внутри оказалось теснее, чем мне представлялось: от стола до