Коронация - Левиафан Кейн

Он взял перо и вписал пятое условие сам.

Взамен он потребовал — и потребовал справедливо, — чтобы срок был назван. Не «покуда починится». Число. Мы поставили первое марта, к четвёртой земской проверке, чтобы обе линии сходились в один день и мерились одним отчётом.

* * *

В тот же вечер принесли московскую копию.

На московской копии стоял номер одиннадцать.

Десятой я не видел.

Я проверил по описи: десятая ушла из Москвы двадцать восьмого июля, а до Петербурга не дошла — почтовая книга показывала её отправленной, канцелярская — не полученной, и разбирать это предстояло теперь неделю.

В одиннадцатой стояло, что промоина на дальнем участке к августу сошла, как и обещал городской инженер, а на её месте открылись две ямы, прежде водою залитые.

Инженер был прав. Промоины действительно нет.

К описи прилагалась мера: глубина обеих ям, расстояние от постоянных предметов, час, число и три карандашные подписи.

Мартовская форма работала за шестьсот вёрст от меня, руками людей, которых я не видел.

Приятно было ровно полминуты.

Новость была двухнедельной, и читал я её вторым. Первым — человек, который в мае будет отвечать за поле.

Так я и хотел. Сам подписал.

Приятного в этом было мало.

* * *

Двадцатого августа Свешников принёс тульскую бумагу.

Подрядчик, обещавший тридцать четыре дня, отчитался на семнадцатый.

Здание поставлено. Крыша перекрыта. Полы настланы. Печи сложены обе.

К бумаге приложено свидетельство уездного члена управы о полной готовности к первому сентября.

— Ваше величество, — сказал Свешников, — тут всё сходится.

— И печи?

— И печи.

Мы посмотрели друг на друга.

До первого сентября оставалось двенадцать дней.

Донесений пришло восемь.

Я разложил их на столе и сидел над ними до полудня, и ощущение было такое, будто мне подали счёт, в котором всё сходится.

Всякая бумага была в своём роде хороша. Псковская пришла с двумя приложениями и оговоркой, что кровельного железа взяли на семь листов больше и разницу земство доплатило из своих. Смоленская сообщала о задержке в четыре дня и о том, что задержка выбрана из запаса. Тамбовская была на полутора страницах и вся состояла из чисел.

И все восемь кончались одним словом.

Готово.

По февральскому порядку готовность признавала случайная проверка: из восьми карточек тянули одну, и в тот уезд без предупреждения ехали двое — чиновник финансового ведомства и земский выборный из другой губернии.

Восемь донесений о полной готовности означали, что восемь разных людей в восьми разных губерниях, не сговариваясь, пришли к одному и тому же слову.

Такое бывает, когда всё действительно готово.

И такое же бывает, когда все восемь знают, что проверят одного.

Тянули третьего сентября, в той же угловой комнате.

Карточки мешал не я. Тянул тоже не я — тянул письмоводитель, вызванный из другой части и не знавший, о чём идёт речь.

Выпала Тульская.

Я поймал себя на неприятном: обрадовался. Обрадовался потому, что именно в Тульскую мне и хотелось послать после августовской бумаги о тридцати четырёх днях.

И, обрадовавшись, тут же велел проверить самое жеребьёвку: пересчитать карточки, сличить с описью, убедиться, что их восемь, что все восемь целы и что на всех одинаковая рубашка.

Их оказалось восемь. Рубашка одинаковая.

Стыдно было ровно минуту, и минуту эту я счёл потраченной с пользой: человек, который проверяет жребий, выпавший в его пользу, ещё не окончательно испорчен.

* * *

Двое выехали четвёртого вечером.

От Москвы поворот на юг. От уездного города ещё двадцать две версты на лошадях.

Приехали шестого к полудню.

Их ждали.

Не могли ждать — а ждали. В селе стояли чистые, у школы подметено, крыльцо помыто, на крыльце уездный член управы в сюртуке.

— Мы без предупреждения, — сказал финансовый.

— Само собою, — сказал член управы.

Показывали час.

Здание новое. Сруб. Крыша железная, крашенная в зелёное. Полы настланы и не скрипят. Окна с двойными рамами, стёкла целые все до одного. Классная комната в четыре окна, вторая — под квартиру учителю.

Учитель на месте. Из уездного города, двадцать шесть лет, прибыл к двадцатому августа.

Дрова в сарае. Складены ровно, под навесом.

Печи две: одна в классе, другая в квартире. Побелены. Стоят.

Финансовый чиновник записал: помещение — есть, человек — есть, снабжение — есть.

Всё три звена. Одновременно.

Он уже собирался ставить подпись, когда выборный от псковского земства — тот самый Лапин из Порхова, — ходивший всё это время молча, попросил дозволения задать вопрос печнику.

Печника позвали из соседней избы.

* * *

Звали его Ефим, лет ему было под пятьдесят, и он пришёл в чём был, вытирая руки о фартук.

Выборный оказался мелким землевладельцем и не раз клал печи в собственном хозяйстве. Поэтому спросил не о том, о чём спрашивает начальство.

Он спросил, какая была глина.

Ефим ответил, что глина местная, из-за оврага, жирная, и что он её мешал с песком, как всегда.

— В каком отношении?

— На глаз, ваше степенство. У меня рука знает.

— Покажи.

Ефим сходил, принёс горсть готового раствора, скатал жгут толщиною в палец и согнул. Жгут согнулся и не треснул.

— Хорош, — сказал выборный. — Раствор хорош. Когда клал?

— С восьмого числа по пятнадцатое.

Выборный посчитал на пальцах и посмотрел на члена управы.

Член управы смотрел в сторону.

Дальше выборный не стал ни спорить, ни объяснять. Он подошёл к печи, открыл вьюшку, засунул руку в дымоход по локоть и вынул её.

Пальцы были черны.

— Топлена, — сказал он.

— Единожды, — быстро сказал член управы. — К приёмке. Чтобы показать, что тянет.

— Двадцать восьмого?

— Двадцать восьмого.

Ефим стоял и молчал, и по его молчанию было понятно, что он это говорил и что его не послушали.

Выборный посмотрел на чёрные пальцы, потом на белую печь.

— С пятнадцатого по двадцать восьмое, — сказал он. — Тринадцать дней.

Ефим не ответил. Он только распахнул вторую створку окна, хотя в пустом классе и без того тянуло холодом.

— Глина не извёстка, — сказал выборный члену управы. — Она воду не сразу отдаёт.