Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк
— Ну что? — спросил Лёха-Пельмень, доедая свой очередной кусок. — Итог?
— Какой итог? — спросила Тамара.
— Что вкуснее — судьба или привычка?
Она посмотрела на сырник. Потом на пирог.
— Нечестный вопрос.
— Так у нас честные давно кончились.
Аля сидела у окна, поджав ногу под себя. Разбитый телефон по-прежнему не подавал признаков связи, но теперь она держала его не как спасательный круг, а просто как предмет. Это уже было изменением. Маленьким, но заметным. Рядом с ней Никита Шрам пытался не выглядеть человеком, который только что получил материал для трёх книг и двух нервных срывов. Получалось у него средне, зато хотя бы без блокнота на коленях.
Виктор Петрович держал на коленях свой старый футляр. Не открывал. Просто держал обеими руками, как люди держат то ли дорогую вещь, то ли доказательство собственной вины. После Тамариной станции он ещё больше ушёл в себя, и это было заметно даже по шляпе: раньше она лежала на полке чуть набекрень, а теперь стояла рядом ровно, аккуратно, будто хозяин внезапно захотел произвести впечатление на самого себя.
Михаил смотрел на эту маленькую компанию и думал, что обычная жизнь, наверное, устроена несправедливо ещё и потому, что для таких разговоров людям приходится либо сильно напиться, либо кого-то потерять, либо случайно сесть не в тот поезд. Просто так, среди вторника, между магазином и работой, никто не скажет: «Я всю жизнь боялся выбрать живое», «я не звонил дочери восемь лет», «я устала так, что хочу не проснуться», «я любила не того, но родила того самого ребёнка». Обычная жизнь не любит правду в будни. Ей подавай правду только по трагическим случаям.
— А вы чего молчите? — спросила Аля у Михаила.
— Думаю.
— Осторожнее.
— Почему?
— У мужчин вашего возраста это часто приводит к глупостям.
— Спасибо.
— Не за что. Я же забочусь.
Лёха засмеялся.
— Аля, ты, конечно, как консервный нож, но иногда очень полезная.
— Я не полезная. Я злая.
— Это не мешает.
Тамара вдруг тихо сказала:
— Я правда хочу позвонить Марине.
Никто не пошутил. Даже Лёха.
— Что скажете? — спросил Виктор Петрович.
Она задумалась.
— Не знаю. Может, сначала спрошу, поела ли Аня. Потом скажу, чтобы не покупала мне больше эти кремы для рук, которые пахнут «морским бризом». От них у меня голова болит. Потом, может быть, спрошу, не обижается ли она на меня за детство. А потом скажу, что люблю её.
— Очень длинный заход, — сказал Лёха.
— Я знаю.
— Тогда говорите сразу «люблю», а потом уже про кремы. А то если жизнь нас чему-то и учит, так это тому, что после кремов разговор может внезапно закончиться.
— Вы всегда всё превращаете в еду или в быт? — спросил Никита.
— Конечно. Потому что как только человек начинает говорить высоко, он обычно готовит какую-нибудь подлость. А быт — он честный. Сырник либо вкусный, либо нет. В этом есть нравственная опора.
Аля посмотрела на Виктора Петровича.
— А вы?
— Что я?
— Вы кому позвоните?
Он погладил футляр ладонью.
— Никому.
— Почему?
— Некому особенно.
— Так не бывает.
Он улыбнулся.
— В вашем возрасте не бывает. В моём — очень даже.
— У вас совсем никого?
— Есть люди. Соседка. Племянник где-то в Твери. Жена умерла. Брат умер. Друзья… — он пожал плечами. — Друзья сначала разъезжаются, потом болеют, потом их начинают называть «царствие небесное», и ты понимаешь, что клуб по интересам сократился.
— Очень оптимистично, — сказала Аля.
— Зато без сюрпризов.
— А музыку вы зачем тогда тянули? Если некому играть?
Виктор Петрович посмотрел на неё долго, спокойно. Не обиженно. Не свысока. Как взрослый человек, который признаёт в вопросе молодую жестокость, но не злится на неё, потому что сам когда-то был такой же прямой, просто забыл.
— Себе, — сказал он. — Играть иногда надо не кому-то. Себе. Чтобы не стать мебелью.
Эта фраза повисла над столиком, как лампочка, которую никто не заказывал, но которая вдруг включилась сама. Михаил даже почувствовал внутренний укол — неприятный, точный. Он подумал о своём бизнесе, о провале, о кредитах, о Лене, о сыне, о том, как легко человек начинает оправдывать любое бегство словами «я же для семьи», хотя иногда ему просто хочется не быть мебелью в собственной жизни.
Поезд качнулся сильнее обычного. Не резко, не опасно. Но так, будто кто-то впереди перевёл его на другой путь. За окном ночь чуть изменилась: в чёрном стекле промелькнули огни. Редкие, тёплые, не домовые и не вокзальные. Скорее театральные. Как будто где-то далеко включили гирлянду над старым Домом культуры и забыли выключить после праздника.
Варвара Семёновна прошла по вагону с пачкой чистых стаканов. Увидела, что все уже доедают и допивают, и, кажется, осталась довольна. У неё было лицо человека, который никогда не скажет «молодцы», но в уме где-то рядом слово уже лежит.
— Подготовьтесь, — сказала она Виктору Петровичу.
Он вскинул голову.
— К чему?
— К вашей остановке.
Тамара Игоревна сразу выпрямилась.
— Уже?
— По графику.
— А можно чуть позже? — спросил Лёха. — Мы только начали привыкать к составу.
— Ваши привычки расписанием не предусмотрены.
Виктор Петрович сжал футляр так, что костяшки пальцев побелели.
— Нет, — сказал он.
— Да, — сказала Варвара Семёновна.
— У меня даже инструмента нет.
— Это вы уже говорили.
— И что?
— А то, что поезд — не пункт проката оправданий. Если написано «первое выступление», значит, будет выступление.
— Я никуда не пойду.
— Прекрасно.
— Вы слышите, что я говорю?
— Конечно. Вы говорите то же, что все: «Я не пойду», «я не готов», «не сейчас», «у меня нет нужного», «я старый», «я поздно», «я уже выбрал другое». Очень популярный репертуар. Но, если честно, скучный.
Виктор Петрович смотрел на неё почти с ненавистью. Михаил поймал себя на том, что понимает старика. Когда кто-то так уверенно называет твои любимые внутренние отговорки скучным репертуаром, хочется или расплакаться, или ударить, или срочно уйти в туалет и сделать вид, что не тебя имели в виду.
— Это не репертуар, — тихо сказал Виктор Петрович. — Это жизнь.
— Нет. Жизнь — это то, что вы не сыграли.
Она пошла дальше. Вагон молчал.
— Жестоко, — сказал Никита.
— Точно, — сказала Аля.
— Точность и есть самая невежливая форма доброты, — пробормотал Лёха.
Михаил посмотрел на Виктора Петровича.