Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин
— А домой? — ляпнул я.
Орлик смотрел на меня, улыбался — и слёзы у него в глазах стояли, не выливались.
— Так и скажи Эдне: Орлик, мол, с ребятами станут лесом, а все эти человечьи границы для леса — какая разница… всё равно ребята ушли в наши чащи. И я уйду. Ты ей скажи: мы все вернёмся домой лесом, пусть по нам поминки на берегу нашей Ящерки справят. И вот что ещё скажи: пусть даже амулеты не берёт. Я боюсь.
— Я понимаю, — сказал я. — Вы тоже нашли мёртвого?
— Мёртвого ребёнка, — сказал Орлик. — Маленькую девочку. Удушенную и привязанную к мёртвому козлику. Мы её отвязали и похоронили, а потом вот это всё и случилось… мы и на милю не успели отойти оттуда. Оно жгло изнутри… как отрава.
— А ты сказал, что прикрывал отход…
— Ну да. Когда мы… это самое… покинули тела — увидели это… слушай, некромант, ну я не знаю, как сказать, дружок. Темень. Наподобие облака такого, только оно ползло по земле, как туман, и смотрело. На нас смотрело. Я сразу понял: хищное. Души собирается сожрать, не дать уйти к Отцу. Ребята-то у меня простые-простые, братики-солдатики, а я… не жрец, нет, но бабка знала кой-чего. Ну, приказал парням отходить домой, а сам придержал тварь-то…
— Слушай, какой ты молодец, — сказал я. Еле комок в горле проглотил. — Это как бой ведь.
— Я только перемучился, что Эдну не предупредить, — сказал Орлик. — Она же Тэшлину и парням сказала: я укрою тела, а на обратном пути заберём их с собой. Вот я и маялся всё это время. Думаю: вот заберут святоземельцев — и конец всем, и нашим, и ихним… просто повезло, что ты с ними оказался.
— Слава Богу, — сказал я. — Вот Ричард же хотел вас поискать, но его заозерские вампиры дёрнули на помощь…
Сказал — и мне вдруг стало очень страшно. Хелика эта… и Ричард… но я тут же подумал, что Ричард и Солвер кому угодно намылят шею, если что.
— Ты, главное, скажи Эдне, — напомнил Орлик.
Я и сказал. Я рассказал как можно подробнее. Орлик стоял рядом и меня поправлял, чтоб Эдна точно поняла и не решила, что я тут отсебятину гоню — но она и не решила. Орлик, видимо, и сделал какие-то очень правильные по их вере вещи, и сейчас такие же правильные вещи ей передавал — потому что Эдна слушала с полными глазами слёз, понимающе кивала и сжимала в руке свою священную деревяшку точно так же, как и Орлик.
А перелесцы, в точности как все люди всегда, всё пытались рассмотреть Орлика, напоследок на него посмотреть — и смотрели прямо на него, но насквозь. Не видели. И сами огорчались, и его огорчали.
— Да он вот прямо рядом, — сказал я. — Он сказал, что вернётся домой, главное — чтоб Эдна закончила обряд.
Эдна потёрла лицо, будто горе хотела с себя стереть.
— Да, братишка, — сказала она сипло именно Орлику. — Я поняла, родной. Да. Отойдите все, парни. И ты, некромант… прости. Ты очень помог. Ты больше чем просто помог. Но теперь — я сама.
Я понял: ей Дар, видимо, тоже мешает работать. Отошёл со своей командой в сторонку — и ещё видел, как Орлик улыбнулся и махнул рукой.
А Эдна сняла фуражку, выдернула шпильки — и длинные тёмные волосы у неё рассыпались по плечам. Она зарылась в волосы пальцами и запела.
Ужасная это была песнь, если честно. Видимо, на древнем перелесском языке, потому что вообще непонятно, но это она оплакивала друзей, так же себе душу рвала, как и Глейза. К своему Отцу Лесов обращалась, металась, как будто нестерпимо больно ей, перебирала волосы, даже, кажется, выдирала прядки — какая-то особая жертва, я так понял.
А лешаки, оказывается, знали эту песнь, потому что подпевали вполголоса. И странный шелест по лесу шёл, будто здешние деревья тоже эту песнь знали. Эдна, наверное, просила лес, чтобы он тела взял — и он ведь буквально взял!
Выглядело, конечно, страшновато с непривычки.
Сразу множество побегов вместе проросло сквозь тела, превратило их в лесную землю и мох. Даже костей, или оружия, или ещё чего-то твёрдого не осталось — они на глазах стали землёй, мохом, травой, крохотными будущими деревьями…
А Орлик прислонился спиной к громадному дереву — и вошёл в него. То есть — вот впрямь как часть леса, как родич леса… наши так не могут, хоть духи, хоть не духи. Но что он ушёл хорошо и правильно, домой ушёл — это я почувствовал в полноте.
Лешаки своих товарищей отпевали, наверное, с четверть часа — и к концу этого их обряда или молебна осталась только лесная поляна, где будто никаких смертей и не случалось. И чурбаны бойцов Орлика вросли в мох, металл на них проржавел и рассыпался, потрескались бронестёкла — а из самих чурбанов кое-где уже лезли молодые побеги.
После обряда перелесцам, видимо, было тяжело сразу уйти с этой поляны — и они переговаривались потихоньку. Тихо и яростно ругали девятиозерцев.
— Опоганили чистые леса злом, гады…
— Отступники. Предали Отца — и Вседержителя святоземельцев вломили заодно. Им ещё отольётся…
— У Рэнки двое детей осталось…
— Лес у них такой хороший… прекрасные чащи, добрые — а они тащат в него… своими руками бы гадов…
— Как Лаисе сказать — вообще не представляю…
Моя команда, стоя поодаль, печально слушала. Молча.
— Леди Глейза, — сказал я тихонько, — тебе легче?
— Простите, — сказала Глейза, поднимая голову. — Простите, ребята. Я постараюсь… держаться… понимаете, я… увидела их женщин… как наяву, — и у неё снова потекли слёзы. — Простите, пожалуйста… я представила… кого-то из…
— Нас? — Лэрик слёзы ей вытер, притянул её голову к себе и губами в лоб ткнулся. И ей в волосы сказал: — У тебя воображение слишком богатое, старшая. Ты их жалей, нас пока не надо.
Глейза сгребла нас в охапку, сказала зло и горько:
— Только попробуйте! Вот только попробуйте!
А я встретился с взглядом Рошера — и так его чётко понял, будто его мысль у него на лбу была написана: если с Глейзой что — Рошеру конец. Он без Глейзы не сможет жить.
Между прочим, я тоже не заложился бы, что без августейших выживу. Что в моей жизни хоть какой-нибудь смысл останется. Это же будет значить, что аду мы просадили всухую, что хана