Путь Строителя 14 - Алексей Ковтунов
— В общем, смотри, — озвучил я итог раздумий. — Дожидаемся, пока он доберется до главного угощения, и просто достаем его из трухи. Ну а что? Ты бревно расколоть можешь, я тоже могу. В крайнем случае Больда разбудим. От деревни мы далеко, пусть хоть весь этот гнилой лес по бревнышку раскатает, жаловаться некому. А как утомится, погрузим в тележку и повезем.
— Кого погрузим? — уточнил Кейн.
— Того, кто утомится, — формулировка вышла подозрительно универсальной, и уточнять я ее на всякий случай не стал. — Ну а если этот в процессе кончится, найдем нового. Теперь-то мы знаем, на что они клюют.
— Вообще-то надо было сначала Больда будить, — усмехнулся Кейн. — А потом уже тебя. Глядишь, к твоему подъему уже и грузили бы чего-нибудь.
Собственно, на том и порешили, деваться Кейну все равно некуда, настроен я серьезно, и он это видит. Подозреваю, староста перед выходом провел с ним отдельную беседу, в духе, этого дурака придется слушать, а потом вытаскивать, и со своей участью охотник смирился еще дома. По крайней мере, сопротивлялся он сегодня без огонька, скорее для порядка.
Дальше мы ждали, и зрелище, чего уж там, затягивало. Луна ползла себе по небу, гнилоход обстоятельно снимал урожай, обрабатывал дерево за деревом, и в его размеренности сквозило что-то знакомое, я сам так же хожу вдоль рядов сохнущего кирпича, когда уверен, что никто не видит. Мимо кустов по-хозяйски протопал еж и даже не притормозил, у ежа, в отличие от некоторых, вопросов к происходящему не было.
Из лагеря за спиной время от времени долетал раскатистый храп Больда, наше главное оружие от всякой нечисти и монстров, и на особо выдающихся руладах гнилоход замирал и прислушивался. Хотелось верить, что он принимает эти звуки за голос кого-то большого, кого лучше не злить. Мужики наверняка давно проснулись, такой топот мертвого поднимет, но лагерь не выдавал себя ни голосом, ни костром. Правильно, ребята, лежите тихо, смена не ваша.
Кейн рядом в очередной раз запустил руку в свою сумку, перещупал восковые крышечки, все ли десять стаканчиков на месте, и успокоился. Гнилоходы гнилоходами, а главное добро требует присмотра.
— Слушай, ну поймаешь ты его, — он, оказывается, тоже прокручивал в голове варианты, только со своей колокольни. — А кормить чем собрался? Это ж не коза.
— Обижаешь! — возмутился я. — У нас вся деревня каждый день производит его любимый корм и еще приплачивать готова, лишь бы вывозили. Первый в истории зверь, который живет на помоях и счастлив.
— Вот и поговорили, — вздохнул Кейн. — А я ведь до этой ночи считал, что страннее твоей тележки уже ничего не увижу.
— Ночь еще не кончилась, — обнадежил я.
Отдельного внимания удостоилось дерево, о которое Больд вчера вытирал ладонь. Гнилоход обошел его кругом, обстоятельно прощупал каждую пядь и ободрал кору до голой древесины, а после еще и вернулся, проверить, не осталось ли.
До ванны гнилоходу оставалось всего ничего, пара деревьев и десяток шагов, когда он вдруг остановился, щупальца одно за другим втянулись внутрь, и бревно мелко задрожало. Я напрягся, приподнялся, но снаружи ничего не происходило, вся жизнь ушла внутрь ствола.
Сквозь ближнее дупло было видно, как там мечутся отростки, ходят быстрыми слаженными кругами, и червяк, судя по дрожи, крутился вместе с ними, перемалывая собственную начинку. Вглядывался я в это мельтешение долго, пока в голове не всплыло единственное подходящее слово, блендер.
В моем прошлом мире такая штука стояла на каждой кухне и за секунды перемешивала еду в кашу, и сейчас внутри векового дуба работал именно он, гонял труху слоями и, возможно, заодно подгонял к нужным местам воздух. Чем чаще ворошишь прелую кучу, тем веселее она преет, это вам любой огородник подтвердит.
И вот такой поворот мне понравился по-настоящему, перемешивание для моих будущих коллекторов подарок, лучшей начинки для очистных ям не придумаешь, само жрет, само и ворошит. Оставалась сущая мелочь, поймать.
Отработав программу, щупальца выпростались наружу и потянулись к ванне. Первое перевалилось через глиняный борт и зашуршало по дну, снимая пробу, второе пристроилось следом, и по тому, как задрожал ствол, дегустация обещала перерасти в банкет.
Выскочил я из зарослей молча, без воплей и геройских заявлений, подлетел к стволу и с ходу вогнал топор в труху. Лезвие мягко ушло по самый обух, без звука и без малейшего сопротивления, дерево просто приняло сталь и сомкнулось вокруг нее. Выдернул с усилием, перехватил рукоять, размахнулся и вогнал еще раз, теперь уже вкинув в лезвие пару единичек. Вот тут треск наконец раздался, из разруба брызнула прелая крошка, по стволу прокатилась короткая судорога, но пробить эту перину не удалось и близко, импульс завяз в глубине, разошелся по трухе и сгинул без следа.
Топор между тем приходилось именно что выковыривать, на удар уходило одно усилие, на извлечение три. Ладони скоро стали липкими от гнилой сырости, рукоять скользила, а третья ступень попутно доложила через лезвие все, что я и так подозревал. Труха уходит вглубь на метры, каналы петляют и обходят пустоты, червяк сидит в самой сердцевине, и рубиться до него топориком примерно то же, что вычерпывать реку ложкой.
С пятого удара я наконец добился хоть чего-то, гнилоход сообразил, что его рубят. Ближнее щупальце вынырнуло из ванны и потянулось назад, к месту, где я так старательно его побеждал, потянулось без всякой злости, с одним лишь недоумением, кто это ковыряется в боку во время ужина. Я поднырнул под черный жгут, сместился вдоль ствола и ударил в край дупла, где кора выглядела тоньше. С тем же успехом можно было рубить стог сена.
Дальше веселье пошло по нарастающей, к первому щупальцу присоединилось второе, воздух загудел, и мне пришлось вспомнить все, чему учили на тренировочной площадке, и половину того, чему не учили. Я нырял под свистящие жгуты и лупил в старые разрубы, стараясь углубить хотя бы один, и какое-то время даже успевал.
Хлестал он размашисто и лениво, я, видимо, проходил у него по разряду назойливой мошки, и только это меня и спасало. Один из жгутов походя смахнул кусты, в которых мы просидели полночи, и где-то на краю сознания мелькнуло