Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

Монахи привели меня в небольшую, очень холодную комнату, но в которой хотя бы была кровать, стол и стул, а также крест на стене и икона Богоматери.

— Дрова тебе придётся нарубить и натаскать самому, Ученик, — старик показал мне на келью, — тоже, касается еды. Я позже покажу тебе, где находится наша кладовая, но готовить тебе придётся самому. В монастыре почти не осталось братии, только десять старцев, погруженных в молитву.

— Спасибо отче, меня это устраивает, — поклонился я, — покажете мне, где их рубят?

Он показал рукой вниз.

— Ты увидишь, а мне нужно доложить о твоём прибытии игумену.

— Спасибо, что сразу пустили, а то я весь вымок и мне надо обсохнуть, чтобы не заболеть, — поклонился я ему ещё раз.

— И ещё, — он показал на мой пояс с мечом и кинжалом, — это положи в кладовой, негоже расхаживать с оружием по Священной горе Афон.

— Всё сделаю, отче, — тут же согласился я, снимая с себя оружие, под его спокойным взглядом.

Он кивнул и оставил меня одного.

Отнеся меч с кинжалом в кладовую, я отправился вниз и действительно нашёл тупой топор и дорогу ведущую в рощу, где были оливковые деревья с ещё зелёными плодами и старые поваленные стволы. Начал я с заточки топора, благо точильный камень у меня был свой, после чего мне пришлось поправить дровницу, как смог, чтобы дрова там сохли, если пойдёт дождь, и только после этого приступить к тасканию деревьев и разрубанию их на чурки, под размер камина, какой был в моей келье, не сильно крупные, но и не сильно мелкие.

Было, конечно, странно, что я так старался сюда попасть, учиться изографии, а занимаюсь рубкой дров, хотя, смотря по сторонам и в утреннем солнце уже хорошо видя, что меня окружает, складывалось впечатление, что обитель переживает тяжёлые времена. Ни одного послушника, ни одного трудника, лишь монахи и старцы, и то в очень небольшом количестве.

От однотипной и простой работы, я как-то даже отключился от реальности: притащил дерево, отрубил сучья, разрубил на чурки, поколол чурки и так раз за разом.

— Выпей воды, отрок, — услышал я голос, и вздрогнув опустил топор, повернувшись на голос.

Позади меня стоял очень старый монах, держа в руке глиняную чашку с водой.

— Спасибо отче, — я отложил топор и с поклоном принял у него воду. Она была очень холодной, но невероятно вкусной, у меня от её холода даже на мгновение свело зубы.

— Спасибо, очень вкусная, — вернул я ему пустую чашу.

— Мы ждали учёного, — улыбнулся он, рассматривая мой голый торс, украшенный как старыми, так и новыми шрамами и ещё не зажившими ранами от моего последнего сражения с пиратами, — но не воина.

— Приходится совмещать отче, — развёл я руки в стороны, — поэтому одной рукой я отнимаю жизни, второй жертвую на церкви и спасаю людей из османского плена.

Старик задумчиво посмотрел на меня.

— Ты тот… — запнулся он, подбирая нужное слово, — человек, о котором писал Виссарион?

— Если кардинал Виссарион писал вам о молодом латинянине, который прислал деньги на монастыри, то да, это я, — кивнул я и добавил, — он рассказал мне, какие тяготы испытывают его единоверцы под гнётом осман, я не смог остаться равнодушным.

— Я игумен монастыря Дохиар, отец Феоктист, — представился он, — а ты просто трудник без имени и прошлого. Тебя вынесло море, что объяснит твои раны, мы дали тебе кров и еду. Ты ничего не помнишь, не знаешь кто ты и куда идти дальше.

— Я понял, отец Феоктист, — кивнул я, — османы часто тут бывают?

— Сборщики налогов, пираты, которые ещё думают, что у нас есть чем поживиться, — вздохнул он, — так что спрячь подальше свой меч, если не хочешь навлечь на нас беду и на все вопросы, отвечай только одно — «я не помню».

— А если вам будет грозить опасность? — удивился я, — я что, не могу защитить вас?

— Нас защищает Бог, — ответил он, и перекрестился на православный манер, — а обнажив оружие в монастыре, ты привлечёшь внимание властей, с соответствующими последствиями.

Я поджал губы.

— Хорошо, я понял, отец Феоктист, — нехотя ответил я.

— Игумены других монастырей захотят тебя увидеть, прежде чем принять решение о твоём ученичестве, — продолжил он, — не навреди себя, необдуманными поступками.

— Я, постараюсь, отче, — вздохнул я.

Он тепло мне улыбнулся.

— Я вижу огонь твоей юности и веры, он обжигает меня даже, когда я просто стою рядом с тобой, но Ученик, прошу тебя, здесь время течёт по-другому, мы принадлежим Господу и тебе нужно будет научиться терпению и смирению.

— Это будет весьма непросто сделать, отче, — я покачал головой, — поскольку я пытался другой одеждой скрыть себя, но внезапно оказалось, что сменить одежду можно, а спрятать себя под ней нельзя.

Он снова улыбнулся и показал на почти полный дровяник.

— На пару дней нам хватит дров, пойдем я провожу тебя, покажу кладовку и продукты, свари себе еду.

— Может быть мне лучше тогда сварить на всех, если заводить печь? — поинтересовался я у него, — другой инок сказал, что вы готовите каждый себе, а это не очень рационально.

Отец Феоктист тихо рассмеялся.

— Теперь я лучше понимаю смысл твоих слов о том, что спрятать себя под другой одеждой очень сложно, — старик кивнул, — приготовь еду на всех, только пожалуйста не горелое и не пересолёное.

— Постараюсь, — улыбнулся я ему в ответ, и он провёл меня в кладовку, где находилось ещё несколько кошек, и куча дохлых крыс, которых я конечно же сразу выкинул, поморщившись от стоявшего тут запаха.

— Вы не против, если я приберусь здесь и проветрю? — спросил я у сопровождающего, на что тот показал на монастырь и тихо сказал.

— Делай то, к чему ведёт тебя сердце и Господь, чадо, никто тебе не скажет плохого слова.

— Хорошо, спасибо отче, — поблагодарил его я и пошёл наверх, чтобы надеть дублет, который уже высох, и